7
Когда я пришел в себя, то лежал ничком на койке в больничной палате. Снаружи сиял яркий дневной свет. Земля была мокрая и дымилась. Когда я застонал, в палату заглянул медик.
— Привет, герой, — сказал он. — Лучше оставайся пока в этом положении. Как ты себя чувствуешь?
Я подождал, когда ко мне полностью вернется сознание. Потом принял от него чашку бульона.
— Что со мной? — прошептал я (меня уже, разумеется, превратили в человека).
— Можно считать, что твои дела не так уж и плохи. В ранах завелась кое-какая инфекция — стафилококки — та разновидность, что поражает и человека, и собакообразных. Но мы вычистили наглых зверушек с помощью нашей антибиотической техники. Помимо этого — потеря крови, шок и застарелое нервное истощение. Через неделю-другую будешь в полном порядке.
Я лежал, размышляя. Мысли тянулись медленно и лениво. И в основном касались того, как восхитителен на вкус этот бульон. Полевой госпиталь не может таскать с собой оборудование, от которого дохнут бактерии. Зачастую у госпиталя нет даже добавочных анатомических макетов, на которых хирург мог бы отработать симпатические операции.
— Какую технику вы имеете в виду? — спросил я.
— У одного из наших парней Злой глаз. Он смотрит на микробов в микроскоп.
Дальше я не спрашивал. Знал, что через несколько месяцев «Ридерз Дайджест» посвятит этому случаю лирическую тянучку.
Меня мучило другое.
— Атака началась?
— Ата… А, это! Она состоялась два дня назад, уважаемый Рикки-Тикки-Тави. Тебя в это время хранили под одеялом. Мы швабрим их по всему фронту. Последнее, что я слышал — то, что они уже добрались до линии Вашингтона и продолжают драпать.
Я вздрогнул и провалился в сон.
Меня не мог разбудить даже шум, с которым врач диктовал своей пишущей машинке…
Джинни пришла на следующий день. Верхом на ее плече ехал Свертальф. В открытую дверь палаты бил солнечный свет, и поэтому волосы Вирджинии отливали медью.
— Здравствуйте, капитан Матучек, — улыбнулась она. — Как только освободилась, сразу же пришла узнать, как вы себя чувствуете.
Я приподнялся на локтях. В воздухе мелькнула сигарета, которую предложила мне Вирджиния; затем сигарета оказалась у меня в зубах, и я медленно сказал:
— Перестань, Джинни. Сейчас еще не окончание той ночи, но, думается, мы с тобой знакомы в достаточной степени.
— Да. — Она присела на койку и погладила меня по голове.
Это было восхитительно. Свертальф замурлыкал, и я хотел ответить ему тем же.
— Что с ифритом? — спросил я после паузы.
— По-прежнему в бутылке. — Она рассмеялась. — Сомневаюсь, что удастся когда-нибудь извлечь его оттуда. Если даже предположить, что кому-нибудь этого хочется.
— Но что ты сделала?
— Просто применила на практике принцип папы Фрейда. Если когда-то об этом напечатают, на меня ополчатся все приверженцы Юнга, сколько их есть в нашей стране… Но это сработало. Я копалась в его воспоминаниях, разбиралась в иллюзиях и скоро обнаружила, что у бедного ифрита гидрофобический комплекс. Не водобоязнь, связанная с бешенством, а просто страх воды, мой Пират…
— Можешь называть меня Пиратом, — проворчал я, — но если назовешь Фидо, тогда гладь по голове.
Она не спросила, с какой стати я настолько самонадеян, что претендую и далее на ее ласку. Это меня воодушевило. Правда, она залилась румянцем, но тем не менее продолжала:
— Получив ключ к его личности, я нашла простой способ сыграть на этом комплексе. Я объяснила ему, насколько распространено это вещество — вода, и как вообще трудно от нее избавиться. Он приходил в ужас все больше и больше. Когда я сказала, что тела живых существ, включая его собственное, содержат около восьмидесяти процентов воды — дело было сделано. Он вполз в бутылку и впал в полную апатию, — она помолчала и добавила задумчиво: — Мне хотелось оставить его у себя. Я бы поставила бутыль на каминную полку. А так я просто напишу небольшую статью об использовании психиатрии в военном деле.
— Неужели бомб, драконов, использования вервольфов и прочей придуманной нами дряни еще недостаточно? — Спросил я с состраданием.
Бедные, незатейливые стихийные духи! Мы их считаем злодеями, но им следовало бы поучиться у человеческой расы!
Что касается меня, то я мог представить, с какими неудобствами сопряжена женитьба на ведьме, но…
— Поцелуй меня…
Что она и сделала…
У меня не очень-то много осталось сувениров от этой войны. Это поганое время, и лучше о нем не вспоминать. Но один подарок на память все-таки со мной: когда я превращаюсь в волка, хвост у меня обрубленный… А когда я человек, то при сырой погоде стараюсь не садиться.