— А, мистер Матучек, — сказал он. — Пришли поприсутствовать при Игре?
Я кивнул (не особенно любезно). Но мы шли вместе, и приходилось быть вежливым. Он вел у меня занятия по физике и химии, но это как раз пустяки. Мне просто не хотелось обижать милого и одинокого старого чудака.
— Я тоже, — продолжал он. — Насколько понимаю, организаторы что-то задумали. Впервые ожидается нечто захватывающее.
— Вот как?
Он дернул головой и по-птичьи посмотрел на меня:
— Есть ли у вас какие-нибудь затруднения, мистер Матучек? Если в моих силах помочь вам… Знайте, что я сделаю все, что в моих силах.
— Все прекрасно, — соврал я. — Во всяком случае, благодарю вас, сэр.
— Человеку зрелого возраста нелегко вернуться к учебе. Да еще когда его окружают хихикающие юнцы. Я не забываю, как вы помогли мне в этом… м-м… инциденте в прошлом месяце. Поверьте, я вам очень благодарен.
— О, пустяки, черт возьми. Я здесь, чтобы получить образование.
Мне не хотелось перекладывать груз своих забот на его плечи. У него был достаточный запас собственных.
Грисволд вздохнул. Очевидно, он чувствовал мою отчужденность.
— Я часто ощущаю себя таким беспомощным, — сказал он.
— Что вы, сэр, — ответил я со старательной искренностью. — Как стала бы в Мидгарде алхимия практической наукой, не основывайся она с начала и до конца на ядерной физике? Ведь в противном случае алхимик мог бы неожиданно для себя получить смертоносный радиоактивный изотоп. Или вещество, которое уничтожило бы половину округа.
— Разумеется, разумеется… Вы прекрасно все понимаете. Вы знаете многое о нашем мире. Во всяком случае, больше, чем я. Но студенты… ладно, думаю, что это естественно. Им хочется сказать несколько слов и получить то, чего желаешь. Именно таким образом. Не докучая себе ни изучением санскритской грамматики, ни периодической таблицы. Они не понимают, что никогда нельзя получить что-то из ничего.
— Поймут. Они повзрослеют.
— Даже администрация в этом университете просто не понимает потребности физической науки. Как раз сейчас в Калифорнийском университете установлен философский камень на биллион вольт. А здесь… — Грисволд пожал плечами. — Извините меня. Жалость к себе вызывает только презрение.
Мы вышли к стадиону. Я отдал свой билет, но отказался от очков ночного видения. У меня сохранилось колдовское зрение, полученное во время базисного обучения. Мое место оказалось на тридцатом ряду между студенточкой с мордочкой первокурсницы и старшекурсником. Мимо проплыл одушевленный лоток, и я купил горячих сосисок и взял напрокат хрустальный шар. Но шар мне нужен не для того, чтобы в деталях видеть игру. Я пробормотал над ним, заглянул внутрь и увидел Джинни. Она сидела напротив меня, в пятидесятом ряду. На коленях у нее покоился черный Свертальф. Вызывающие красные волосы Вирджинии выделялись ярким пятном на бесцветном фоне окружающей ее толпы. Это колдовство, эта ее особая магия была чем-то более древним и более сильным, чем Искусство, но в нем Джинни была искушена.
Ее отделяло от меня поле, в руках у меня был всего лишь дешевый стеклянный прибор, и все же сердце мое екнуло. В эту ночь с ней был доктор Алам Аберкромби, ассистент-профессор сравнительной магии: гладкий, красивый блондин, светский лев. Он крутился вокруг Джинни изо всех сил. А я исходил дымом…
Думаю, что Свертальф ставил мои моральные качества не выше, чем у Аберкромби. У меня были все намерения хранить Джинни верность, но… Узкая улочка, ты ставишь на стоянку метлу, и к тебе прижимается хорошенькая девушка. В этом случае желтые круглые глаза, сверкающие с ближайшего дерева, как-то связывают и окончательно отрезвляют. Я скоро сдался и посвящал вечера учебе или пил пиво.
О-хо-хо… Я плотнее запахнул плащ, под свежим ветром меня пробирала дрожь. В воздухе пахло какой-то бедой.
«Вероятно, — подумал я, — во всем виновато мое скверное настроение»…
И все же я чуял — в недалеком будущем быть беде.
От воплей старшекурсников чуть не лопнули барабанные перепонки. В лунном свете показались команды — «Трисмегистские грифоны» и «Чародеи Альберта Великого». Глубокие старики недовольны тем, что в командах так много измученных образованием очкастых коротышек. Такие игроки кажутся им бесполезными в американском футболе. Вероятно, до эпохи магии команды комплектовались из динозавров. Но, разумеется, неотъемлемая и основная составляющая искусства — интеллект, и он придает спорту характерную окраску.