Ерик виновато притих.
— Ладно уж, — сжалился Рой.
Открутил оба вентиля, подождал, пока нагреется до средней температуры, и сунул напарника под импровизированный душ.
— Чаю хотите? — невнятно донеслось из комнаты.
Видимо, Димитрий воспользовался паузой для быстрого приведения себя в менее спортивный и более цивилизованный вид.
— Нет, спасибо, — отказался Рой. — Марь Филипповна нам этого не простит, — усмехнулся он, закрутил оба вентиля и вышел в коридор. — А где его можно положить сушиться?
— Может, на балкон? — Димитрий появился на пороге комнаты в серых штанах и простой черной майке. Красно–белый комок спортивной формы он держал в руках. — Сами посмотрите, а я пока быстро одежку от песка прополощу, — улыбнулся он.
— Конечно, — благодарно кивнул Рой, пропустив хозяина в ванную.
Дождавшись, когда оттуда донесется плеск льющейся воды, он встал на пороге и обвел комнату внимательным взглядом, намереваясь выжать максимум доступной и полезной информации.
Первой на глаза попалась настежь распахнутая балконная дверь, напомнившая о первоочередной необходимости пристроить куда–нибудь мокрого Ерика.
Места на балконе оказалось немного. Большую часть свободного пространства занимали потрепанные, освеженные недавним дождем, строительные материалы вперемешку с не самым современным спортивным инвентарем. Лыжи, несколько штук, даже на первый взгляд непарные; доски, старый стул без спинки, полусдувшиеся мячи, скоба баскетбольного кольца без сетки — неужели и ее тоже сперли? — треснувший обруч и целый выводок гирь с гантелями.
Рой раскатил железки по углам и поставил Ерика на освободившееся сухое место. Тот промолчал — кажется, тоже сдулся, как один из мячей.
— Что такое? — забеспокоился Рой. — Что–то более конкретное почувствовал?
— Скорее, представил, — мрачно буркнул Ерик.
И подкинул худший вариант развития событий. Примерно такой же, о котором им с Роем еще на пляже, при первой встрече подумалось.
А подумалось им обоим про очень неприятную возможность, из–за которой Димитрий на главного подозреваемого тянул едва ли не круче завхоза-Николая. Потому как лет через десять физрук, накапливая дома чужие неудачи, вполне мог превратиться в некий аналог своего балкона, с полным ощущением собственной ненужности никому, включая самого себя.
Тряхнув головой, Рой прошелся по комнате. Истошно хотелось назад, в Лимб, на передовую, где не нужно ничем маяться, и все очень просто. Увидел лишнее, навел прицел — и избавился от того, что тебе интуитивно не нравится. Хорошо бы и с людскими бедами так.
— Ага, а немного не успел — и сам не заметил, как интуитивно не понравился другой стороне, — скептически поддакнул Ерик. — Или заслуженный отгул слишком весело провел, — еще прозрачнее намекнул он, — и оказался в такой глуши, что остается только сидеть и не чирикать.
Рой молча проглотил пилюлю. А затем собрался с силами и подумал о том, что есть еще и трибунал, и места, гораздо менее приятные, чем здешняя двинутая на всю голову, но очень душевная средневосточная местность.
В ответ донеслось неуверенное сомнение. Ну да, Ерику же везде хорошо, лишь бы вместе.
Мысленно погладив напарника, Рой вернулся в рабочий модус и принялся более детально оценивать внутреннюю обстановку. Не такую и беспорядочную, между прочим, в отличие от балкона, а вполне достойную для молодого спортсмена–общественника, живущего, кстати, вольной холостяцкой жизнью. Не казарменные, конечно, блеск и чистота, но все на местах, и даже ничего ниоткуда не вываливается.
Полутороспальная кровать, как и в ведомственной тридцать третьей, большой стол, диван, бельевой шкаф, книжный шкаф — на полках больше призов, чем книг — и стулья. Все. Ничего лишнего — ни плакатов, ни картин, ни фотографий на стенах. Из роскоши — коврик на полу у кровати: типовой, слегка потёртый.
Пройдя поближе к шкафу, Рой воткнулся взглядом в призы с грамотами. Большинство из них свидетельствовали о почетном участии в соревнованиях. Очевидно, все остальное, с наградами за призовые места, Марь Филипповна отбуксировала в школу, на место работы.
Зато фотографии, наконец, нашлись — качественно замаскированные другими разноцветными бумажками. Рой спустился глазами на полку ниже и обнаружил целых две ценных улики. На одной, застекленной, вставленной в красивую рамочку с затейливым узором, очень юный и очень смешной физрук хмуро смотрел в фокус из объятий веселой женщины средних лет. Физрук щеголял мослами и оттопыренными ушами, а женщина — по–старомодному крупная, с кудряшками от бигуди — обнимала его за пояс, чуть склонившись к плечу. И улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются очень родные люди на ничуть не беспокоящие их выкрутасы подрастающего поколения.