Камачо порылся в буфете в поисках съестного. Неужели у нее не найдется там хотя бы крекеров? Или конфет? Не может быть, чтобы прожорливое шестнадцатилетнее чудовище не оставило ни крошки.
Он услышал стук и обернулся. Дверь кухни отодвигалась.
– А, Харлан. Заходите.
– Увидел у вас свет. Мне не спится. Чертов кондиционер сегодня сломался, а спать в такой духоте немыслимо.
– Лучше бы, конечно, ветерок.
– Ну и климат!
Кансеко берет первую подачу. Первый удар.
– Молока хотите?
– Да, было бы неплохо. А конфет у вас нет?
– Вот как раз ищу.
Ага, за банкой с мукой. Полпачки «Ньютонс», с инжиром. Он отнес их к столу, за которым сидел Олбрайт, вынул одну и попробовал.
– Слегка заплесневели, но есть можно.
По радио было слышно, как зрители на стадионе разом вздохнули. Мяч пошел свечой вверх, к ложе прессы. Второй удар. Харлан Олбрайт взял конфету, пока Камачо наливал ему стакан молока.
Опять сорвалось. Удар биты по мячу был еле слышен.
Оба внимательно слушали, грызя старые конфеты и запивая их молоком.
Комментатор расписывал происходящее изо всех сил. Заняты первая и вторая базы, один игрок в ауте. Дважды били по Хосе Кансеко.
Еще один срыв.
– Да хватит уже мазать по мячу, – возмутился Олбрайт. – Иногда хочется, чтобы они или били, или убирались, лишь бы игра шла.
– Ну да, – промычал Камачо с набитым ртом. Проглотив конфету, возразил: – Но этот парень борется за выживание.
Подающий «Балтимора» вырвался вперед и послал мяч на вторую базу. Слишком поздно.
– Теперь подающий мажет. – Олбрайт взял еще конфету.
Камачо допил молоко и поставил стакан в раковину.
– Вот это подача, – рявкнул комментатор. Бита так грохнула по мячу, что толпа взревела от восторга. – Пролетел через дыру в заборе, похоже, сейчас врежется в стену. Игрок, прошедший третью базу, бежит к дому. Все, ребята. «Окленд» выиграл в одиннадцатом иннинге благодаря дублю, сделанному Хосе Кансеко. – Камачо выключил приемник.
– Хороший игрок, – заметил Олбрайт.
– Способный мальчик, – согласился Камачо.
– Он станет суперзвездой.
– Если не сорвется.
– Да. Им всем трудно удержаться. Подают надежды, потом вдруг почему-то паренек разбивает лоб. Понимаете, о чем я говорю?
Камачо кивнул и поставил стакан Олбрайта в раковину.
– Мы возлагали на вас такие надежды…
– Почему бы вам не пойти домой, чтобы изнывать от духоты в одиночку, а, Харлан? Половина третьего ночи, а завтра утром на работу.
– Утром ко мне придут чинить кондиционер. Так что я скажусь больным. Завтра у меня станет, как в Москве зимой.
– Ужасно.
Олбрайт поднялся со стула и направился к стеклянной двери. Взявшись за ручку, он обернулся и взглянул на Камачо.
– Есть новости?
– Да. Кое-какие небольшие детали, коль уж вы об этом заговорили. Несколько недель назад советский посол получил письмо. Почему-то на нем оказалось пятнышко от варенья. Мы сделали анализ. Похоже на французское варенье из голубики. Импортное. Я послал туда дюжину агентов.
– Удивительно. – Олбрайт зафыркал, как медведь. Потом улыбнулся. – Это может к чему-то привести, да?
– Возможно. Как знать?
– Удивительно. Все эти письма идут уже три с половиной года. «Минотавр» никогда не ошибался, ни в каких мелочах. А сейчас вдруг посылает письмо, замазанное вареньем? Что-то не очень верится.
– Надо пользоваться слабым местом противника, когда находишь его. Это слабое место. Надо выяснить, дадут ли мне достаточно людей на это направление. И только что случилось другое событие.
– Что еще? Пятно арахисового масла на конверте?
– Ничего общего с «Минотавром».
– А именно? – Олбрайт перестал шутить.
– Авария прототипа УТИ морской авиации. Разбился вчера в Неваде. – Камачо взглянул на стенные часы. – Вернее, уже позавчера. Похоже, кто-то подложил ложную информацию фирме-изготовителю, «Аэротек». Дерьмо хлынуло наружу, можно сказать.
– Бросьте все силы на «Минотавра». – Тон Олбрайта был очень жестким.
– Что мне положено делать? Отдать честь?
Олбрайт раздвинул дверь.
– Я не шучу, Луис. Нам необходим хоть какой-то прогресс. – Он вышел и закрыл за собой дверь. И исчез во тьме.
Минуту спустя Луис Камачо запер дверь и опустил шторы.
* * *После того, как Джейк Графтон со всей группой уехал в Вашингтон и Бабун Таркингтон остался один, на базе Тонопа воцарилась мертвая тишина – как на кладбище, подумал Бабун. Он проводил время то в ангаре, где инженеры TRX возились с останками самолета, покинутого им и Ритой, то в госпитале, где лежала Рита, так и не приходя в сознание.
Бабун каждый день проезжал по три километра туда и обратно в военном седане, предоставленном ему одним из капитанов 3-го ранга с условием вернуть машину на базу. Однако Бабун не спешил этого делать. В конце концов, расписывался за машину капитан, а прямого приказа возвратить ее он не отдавал.