Эксперименты начались не слишком удачно. Дженсен объявил, что собрал достаточно материала из образцов, чтобы начать. Рядовой Бойд вызвался пойти первым. Став за последние недели близким другом как ему, так и МакKаллуму, я стоял рядом с ним, чтобы поддержать его, когда была сделана первая инъекция. Темная жидкость казалась почти одушевленной, стремящейся попасть в теплое тело, когда Дженсен нажал на поршень.
Нам не пришлось долго ждать результатов. Вены бедняги почернели, распространившись густыми ветвями от точки укола иглы, и чернильная тьма за несколько минут распространилась по всей длине его руки, как лесной пожар. И что бы это ни делало с ним, Бойд мучился, словно по его венам действительно пробегал огонь. Я приказал Дженсену облегчить страдания мужчины, но ученый не хотел назначать успокоительные средства, опасаясь, что они могут отрицательно повлиять на результаты. Но когда крики бедного Бойда крики разносились по нашему маленькому лагерю, я был вынужден воспользоваться своим авторитетом, переубедить ученого и отдать приказ, потому что ужасающие вопли могли заразить всех здесь своим ужасом.
Даже после того, как ему дали успокоительное, которого хватило бы, чтобы свалить с ног лошадь, Бойд все еще корчился и стонал, пока его не охватила тьма. Дженсен, казалось, был невосприимчив к страданиям этого человека-существа и каждый час брал у него пробы крови, пока Бойд медленно сдавался тому, что мы ввели в него. Его кожа приобрела серый оттенок, стала толще и затвердела, покрывшись грубыми буграми, пронизанными влажными розовыми трещинами, через которые просвечивали остатки его собственной ткани.
Дженсен, видя мое беспокойство, пытался заставить меня уйти, но я дал клятву этим людям, подружился с ними и нашел хороших товарищей, и я был полон решимости остаться с Бойдом во время его кризиса, хотя его глаза уже давно перестали реагировать на мое присутствие. К тому времени, когда шероховатость и затвердевание распространились на его шею, а затем и на лицо, он впал в милосердное беспамятство.
Он больше не очнулся. Когда он наконец скончался через два ужасных дня, все его тело было одной массой грубой, утолщенной плоти, твердой как камень и настолько похожей на образцы из пещеры, что их было невозможно отличить друг от друга.
Нам понадобилось восемь человек, чтобы поднять его с кресла, и когда мы хоронили его, это было как хоронить ящик с камнями.
5 января 1950
После ужасной неудачи с Бойдом Дженсен на некоторое время замолчал и погрузился в безумную работу в лаборатории, потея над бурлящими ретортами и выделяя всевозможные ядовитые пары. Остальные из нас держались на расстоянии и довольствовались тем, что проникали в запасы спиртных напитков. Я обратился в Уайтхолл с просьбой завершить операцию и теперь жду ответа.
Но сегодня утром ученый неожиданно появился в моем кабинете с широкой улыбкой на лице и повел, почти тащил, меня обратно в лабораторию, бормоча что-то непонятное о концентрации раствора и естественных факторах ингибирования, чего я ни понимал, ни хотел понимать.
Сначала я не понял, что он мне показывает, когда привел меня к небольшой клетке на подставке. Это выглядело как кусок камня, лежащий на соломенном полу, но потом он ткнул в него линейкой, и эта штука быстро двинулась, стремительно убежала и с силой бросилась на стенки клетки, которые погнулись, но удержались.
Мне пришлось наклониться поближе, чтобы увидеть, что, хотя она действительно выглядела как камень, ее очертания были явно похожи на мышиные, и я понял, что это была одна из белых мышей, которых держали для экспериментов, мышь, которая теперь преобразилась, мышь, которая, несомненно, была еще жива и, по-видимому, процветала. Она была почти в два раза больше, чем должна была быть, и продолжала яростно бросаться на стенки клетки, будто отчаянно пытаясь сбежать, но не было никаких сомнений в том, что она была абсолютно жива.
Я все еще испытываю сомнения, но Дженсен хочет продолжать, действуя очень осторожно, с серией слабых инъекций, которые будут вводиться в течение нескольких месяцев, и рядовой МакKаллум, хотя и задумывается о том, что случилось с бедным Бойдом, все еще готов выполнять свою часть работы. Что касается меня, у меня есть первоначальные приказы, и хотя они мне не нравятся, это никогда не считалось оправданием для неподчинения.