В клинике Лавлейса случился и первый отсев. Один пилот, вполне годный к полётам в ВВС, не уложился в жёсткие требования именно этого проекта.
Он оказался единственным отчисленным в нашей группе. Насколько мы знали, из-за проверки на благонадёжность не отсеяли никого. Точнее, мы и не были уверены, что такая проверка вообще проводилась.
Когда военнослужащему или будущему госслужащему проверяют биографию для допуска, ФБР обычно опрашивает прежних работодателей, соседей, сослуживцев. Часто слухи о проверке доходят до самого человека. Если управление проверяло нас отдельно, мы об этом не узнали; значит, либо нас приняли на основании допусков, имевшихся у нас в ВВС, либо проверка велась осторожнее обычного. Учитывая крайнюю щекотливость проекта, я сильно подозреваю второе. Возможно и то, что проверили нас ещё до того, как к нам подошли.
Как мы узнали позже, отбор наш был куда менее случайным, чем казался поначалу.
Беседовали только с офицерами запаса, кадровых не трогали. Причина проста: увольнение офицера запаса вызывает меньше вопросов.
Не случайно взяли и сразу нескольких лётчиков из одной части. Наше авиакрыло расформировывали, людей рассылали по другим местам. В такой кутерьме, когда снимаются все, исчезновение нескольких пилотов скорее осталось бы незамеченным.
В апреле по указанию Коллинза я подал рапорт об увольнении на имя министра ВВС.
Обычно на такое решение уходит несколько месяцев. Мой вернулся меньше чем через месяц. Тринадцатого мая 1956 года я снова стал штатским.
Через несколько дней я подписал контракт с Центральным разведывательным управлением. Документ был краток и оговаривал условия найма: восемнадцать месяцев со дня подписания, полторы тысячи долларов в месяц в Соединённых Штатах, две с половиной тысячи за границей, причём пятьсот ежемесячно удерживались и депонировались, чтобы быть выплаченными по благополучном завершении контракта. Последнее, как нам объяснили, придумали, чтобы смягчить налоговый укус.
Была и статья о секретности — обычное обязательство о неразглашении, какое подписывают все военные и большинство государственных служащих: запрет разглашать любые сведения, способные повредить национальной безопасности, под угрозой штрафа в десять тысяч долларов и (или) десяти лет тюрьмы.
Экземпляр контракта существовал в единственном числе, и хранило его управление. Не дали мне копий и нескольких других подписанных бумаг. Одна из них, уже завизированная министром ВВС Дональдом А. Куорлзом, обещала, что по окончании контракта мне позволят вернуться в ВВС в звании, соответствующем званию моих однокашников, и без потери выслуги к пенсии. Для меня это было особенно важно: за плечами у меня было уже почти шесть лет службы, и по завершении задания я собирался вернуться в авиацию.
После подписания контрактов мы вылетели на секретную базу на Западном побережье — начинать подготовку.
Глава третья
Уотертаун-Стрип был из тех мест, про которые говорят: «отсюда туда не доберёшься». Он лежал в глухом углу южной невадской пустыни и был отрезан от всего: ни городка поблизости, ни даже города-призрака — только мили плоской безлюдной земли. Единственный удобный способ попасть туда — по воздуху, как прилетели мы: с локхидовского аэродрома в Бербанке, штат Калифорния.
Как место для жизни он оставлял желать много лучшего. Как секретная база для подготовки на новом, невиданном самолёте — был выбран отлично: глушь надёжно скрывала всё, что там происходило, в том числе катастрофу U-2 за неделю до нашего приезда, первую гибель на этой машине.
Лётчики всегда спешат откреститься от того, что народ они суеверный. Как бы там ни было, я уверен: каждый из нас надеялся и молился об одном — чтобы это не оказалось знамением.
Уотертаун-Стрип — секретная учебная база в невадской пустыне.
Самолёт был серебристый. Но высота, на которой ему предстояло ходить, была такова, что делала его невидимым и с воздуха, и с земли.
Крылья, как и обещали фотографии, поражали больше всего. Только вот к действительности фотография не готовила. При длине фюзеляжа около сорока футов они раскидывались более чем на восемьдесят. Как крылья исполинской птицы, на земле они слегка обвисали, а в болтанку заметно взмахивали.
Это и был U-2 — по существу моторный планёр, реактивный двигатель в планёрном корпусе, только способный на то, чего не делал прежде ни планёр, ни реактивный самолёт: он забирался и часами держался на высотах, где до него никто не бывал.