Барбара ничем моему душевному состоянию не помогала. После короткого прилива — четыре письма за месяц — они снова стали редки. Я знал, что получаю всё, что она посылает: по моему настоянию она теперь их нумеровала. Семнадцатого августа, в мой тридцать второй день рождения, она дала репортёру большое интервью, копию которого прислали мне родители. В нём она заявила, что, как только меня переведут в рабочий лагерь, она приедет в Россию и поселится рядом со мной. А написать об этом мне ей в голову не пришло — хотя такая весть, будь она правдой, значила бы для меня очень много. Ещё она сказала репортёру, что только что закончила длинное поздравительное письмо ко мне. Как я отметил в тетради, разговоры об этом письме, видно, до того её утомили, что написать его она так и не собралась. Не потрудилась она и открытку прислать.
Глава четырнадцатая
В конце сентября мы услышали, что двое младших офицеров голландского торгового флота, тридцатилетний Эверт Рейдон и двадцатипятилетний Лу де Яхер, арестованы и обвинены в шпионаже в Советском Союзе в пользу НАТО. Взяли их у чехословацкой границы после месячной поездки на автомобиле по Украине. В начале октября их судили в Киеве и дали по тринадцать лет — признак того, что Россия держит сейчас жёсткую линию.
Вскоре они прибыли во Владимир. Глядя в щель окна, я увидел, как их ведут через ворота, каждого с мешком. Они выглядели совсем молодыми и совсем потерянными. Мне хотелось как-нибудь дать им знать о себе, но я сомневался, что случай представится, — и оказался прав. С той способностью, какая есть у тюрем, — поглощать людей — они исчезли, и больше я их не видел.
Письмо отца от 16 сентября, полученное 10 октября: «Письмо, которого я жду, всё ещё не пришло. Мистер Донован сказал, что я получу весточку от неё [миссис Абель?]… Мы с Карлом едем в Вашингтон, надо кое-что выяснить… Я написал и Хрущёву».
В письмо была вложена вырезка. Никогда не думал, что обрадуюсь, узнав, что меня считают невеликой величиной. Но на этот раз обрадовался.
НЬЮ-ЙОРК (АП). Советский премьер Никита Хрущёв заявил, что Фрэнсис Гэри Пауэрс может быть освобождён до истечения десятилетнего срока, однако международная напряжённость не позволяет выпустить лётчика U-2 из советской тюрьмы прямо сейчас.
В интервью С. Л. Зульцбергеру из «Нью-Йорк таймс», напечатанном сегодня, Хрущёв сказал: «Сам Пауэрс не такая ценность, чтобы мы считали нужным заставлять его отбывать срок полностью».
Пауэрс был сбит над советским городом Свердловском 1 мая 1960 года и затем осуждён как шпион.
Хотя время, очевидно, ещё не приспело, новость меня обнадёжила. А настроение поправило письмо от Барбары — первое за долгое время.
Чувство это длилось недолго. В пятницу, 13 октября — уж если бывают несчастливые дни, так это он, — я получил письмо от матери Барбары. Она не знала, как мне это сказать, писать ей было очень больно, но 22 сентября, после семейного совета и по совету врачей, ей пришлось поместить Барбару в психиатрическую лечебницу.
Известие оглушило меня. Последнее письмо Барбары было написано 18 сентября, всего за четыре дня до этого, и, хоть и короткое, как всегда, никаких признаков болезни в нём не было.
Вот теперь я впервые начал догадываться, почему Барбара поступала так, как поступала: случаи во Флориде, в Афинах, в Триполи; её путающиеся рассказы; а с тех пор, как я в России, — её беспорядочные письма. Она была больна, и давно. В известном смысле известие даже принесло облегчение: оно объясняло очень многое. А теперь, может быть, при должном лечении она поправится. Господи, как я на это надеялся и молился! Но мне нужно было знать больше.
Письмо тёщи было скупо на подробности. Она написала только, что Барбара сильно пила и что врачи говорят о душевном расстройстве. Ни имён врачей, ни названия больницы не было.
Я тут же написал матери Барбары, её сестре и её брату, капеллану ВВС, прося подробностей.
Во мне мешались тревога, беспомощность, вина и понимание. К мучительной неизвестности прибавилось сознание, что я ничего, ровным счётом ничего сделать не могу. Не сиди я в тюрьме, с Барбарой этого, вероятно, не случилось бы. Будь я твёрже с ней насчёт выпивки, когда впервые понял, что это беда, может быть, всего этого удалось бы избежать. Не будь этих бесконечных разлук… Упрёки ничего не меняли, а перестать винить себя я не мог.
Тетрадь, 14 октября: «Я страшно расстроен и не могу выбросить это из головы. Знать бы в точности, что там происходит, — мне, кажется, стало бы куда легче. Уверен, что во многом виноват я сам…»