Второе Рождество в Советском Союзе далось мне тяжелее первого. Открыток было мало: люди склонны забывать. Подарки были, в том числе прекрасные шерстяные варежки, связанные для меня матерью Зигурда. А вот обнадёживающих новостей почти не было. Последняя надежда, казалось, рухнула, никаких видов на освобождение не было, и я впал в глубокое оцепенение. Зигурд бился изо всех сил, но вытащить меня не мог. Часами я сидел, уставившись в пол, и молчал. Не скрасило праздника и полученное 27 декабря письмо от одной из родственниц Барбары — хотя в нём и было сказано, что из больницы она вышла.
Раньше я писал им, прося подробностей о её болезни и о том, как она оказалась в клинике. Я хотел знать всё. Теперь я почти жалел, что спросил.
Написанное в конце ноября письмо гласило: «Правду сказать, беда её — одиночество, вина и нервы. Она по-прежнему пьёт, и я, конечно, понимаю Ваши чувства: она была не тем, чем должна была быть, и не тем, чем должна быть».
«…вина… была не тем, чем должна была быть, и не тем, чем должна быть…»
Мне остались эти слова — и всё, что могло вложить в них моё воображение.
Теперь воспоминания вернулись. И никакое усилие воли их не изгоняло. Я больше не мог давить правду и придумывать отговорки, чтобы не смотреть ей в лицо.
Вскоре после свадьбы меня послали в командировку на авиабазу Эглин во Флориде, на стрельбы. Отпраздновать наши три месяца — 2 июля 1955 года — Барбара собиралась приехать на машине. Второе приходилось на субботу долгого уик-энда Четвёртого июля, и номер в мотеле я добыл с немалым трудом. Приехать она должна была в субботу под вечер: дороги там на три-пять часов. Приехала она только на следующий день, отговорившись тем, что заехала к подругам в домик на берегу и они уговорили её заночевать.
Барбару я знал достаточно, чтобы чувствовать, когда она лжёт, и тогда почувствовал. Но подруг я не знал и проверить не мог. Да, откровенно говоря, и не хотел. Тогда это было лишь подозрение, а я её любил и не хотел его расследовать.
Остался осадок — сомнение, семечко, но вместе с прочими его хватило, чтобы дважды подумать, идти ли на службу в ЦРУ: слишком долгая разлука. До свадьбы мы несколько раз расторгали помолвку — обычно после ссор, когда я узнавал, что Барбара встречается с другими.
Когда осенью 1956 года Барбара приехала в Грецию, я был очень рад: то, что она решила быть рядом, пусть и по выходным, казалось добрым знаком. Чувство это, впрочем, длилось недолго. В мои приезды в Афины бывали «случаи». Но опять же только подозрения, ничего определённого. Необъяснённые телефонные звонки. Взгляды и словечки, которыми обменивались в барах. Явные противоречия в её рассказах. Часто дело кончалось ссорой.
Вскоре после этого Адану посетил Ричард Бисселл, заместитель директора ЦРУ по планированию, одна из главных фигур за программой пролётов. Барбаре придётся уехать из Греции, сказал он мне. Её пребывание там, когда другим лётчикам не разрешают привозить жён, дурно сказывается на настроении. Так, по крайней мере, он это объяснил. Поговорив с другими лётчиками и зная, что никто из них тогда семью привозить не собирался, я почувствовал, что Бисселл чего-то недоговаривает и что в Афинах, возможно, творится нечто мне неизвестное. Возвращаться в Соединённые Штаты Барбара не хотела, а до конца моего контракта оставалось немного, и ей нашли работу на авиабазе Уилус в Триполи, Ливия.
Это значило, что видеться мы будем куда реже. Впрочем, случались внеплановые перегоны — Т-33 отправляли в ремонт. Я брал их всякий раз, как позволяло расписание.
Мой неожиданный и незапланированный приезд под вечер превратил часть подозрений в уверенность. Придя в женское общежитие, где жила Барбара, я спросил у одной из девушек, здесь ли она. Здесь, ответила та, но подниматься к ней лучше не надо: она собирается уходить, и её кавалер уже приехал.
Я поднялся. И поторопил кавалера с уходом. В последовавшей ссоре я заметил, что Барбара прячет письмо, торчащее из сумочки. Поняв, что я его увидел, она схватила письмо и убежала в другую комнату, заперев за собой дверь. Я вышиб дверь и отобрал письмо. Оно было от офицера ВВС из Афин: он сообщал, что решил развестись с женой, и спрашивал, не может ли она развестись со мной, чтобы им пожениться.
Едва я дочитал, явилась военная полиция и арестовала меня. Когда Барбара попыталась забрать письмо, они его изъяли. Перед начальством базы нам ничего не оставалось, как объяснить всю эту кашу. Отпустив несколько замечаний насчёт моей вспыльчивости, нам предложили продолжать выяснение отношений за пределами базы, и меня отпустили. Барбара требовала вернуть письмо ей — отдали его мне.