Я снова был свободным человеком.
Мёрфи подбежал и хлопнул меня по спине. — Вы ведь знаете, кто это был? — спросил он, кивнув на того, второго.
— Нет, — ответил я.
— Абель. Полковник Рудольф Абель, советский разведчик.
Только тут я понял, что моё освобождение было частью обмена. И понял, зачем владимирский полковник КГБ переходил черту: опознать Абеля. Мне стало любопытно, дружны ли они и вспомнил ли Абель, как звали тренера его школьной футбольной команды.
Пока Абель и советские стояли по свою сторону границы в чётком воинском строю, заканчивая переговоры со своими визави, мы с Мёрфи отошли к перилам и заговорили с восторгом двух мальчишек.
Разница бросалась в глаза. Американцы — приветливые, взволнованные, ничуть не скрывающие чувств; русские — прямые, каменные, сугубо деловые.
Потом было много рукопожатий и все говорили разом: к нам присоединилась американская делегация. Сев в машину у конца моста, я познакомился с Джеймсом Донованом, американским адвокатом Абеля, который, как я теперь узнал, и устроил обмен. Тогда же я узнал, отчего вышла заминка на мосту: ждали подтверждения, что на «Чекпойнт Чарли» отпущен Фредерик Л. Прайор, студент Йеля, арестованный по обвинению в шпионаже в Восточной Германии полугодом раньше.
Два американца за одного русского показались мне отличной сделкой.
На мой вопрос о жене и родителях мне сказали, что они здоровы и вскоре меня встретят. О моём освобождении они пока не знают, но им сообщат, как только весть дойдёт до президента.
Всё это казалось совершенно ненастоящим.
Мы быстро домчали до аэродрома Темпельхоф, где нас спешно посадили в транспортный С-47. Курс — Висбаден. Через несколько минут после взлёта меня осмотрел авиационный врач. Но коридор был неспокоен, и от его попыток взять у меня кровь рука неделями оставалась в синяках. Кровь нужна была, чтобы установить, не давали ли мне снадобий. Это, кажется, был первый вопрос почти у всех, с кем я говорил: не опаивали ли меня? И, услышав, что нет, они как будто даже огорчались.
Всё моё имущество погрузили в самолёт: чемоданы, коробку и узел с коврами. Проверив узел, я с радостью нашёл дневник и тетрадь целыми.
Мёрфи спросил, что в коробке. Я объяснил про сувениры, заметив, что и сам ещё не успел их разглядеть.
Кому-то — а может, сразу нескольким — пришло в голову, что коробку не худо бы осмотреть: не подложили ли русские бомбу. Мне это казалось маловероятным, но, когда её вскрывали, я был осторожен не меньше прочих. Внутри лежали гипсовые письменные приборы и пресс-папье в память о спутнике; резные деревянные фигурки зверей — лошади, собаки, лягушка на кувшинке; пепельница с видом Московского университета; матрёшки, раскрывающиеся одна в другой; статуэтки, в том числе балерина; и прелестная, тонко вырезанная тройка. Бомбы не было.
Когда мы сели в Висбадене, один из офицеров ВВС дал мне пальто поверх моего, чтобы я не бросался в глаза. Мы быстро перешли к «Локхид-Констеллейшн», принадлежавшему командующему ВВС США в Европе. Меньше чем через пятнадцать минут мы были в воздухе. На этот раз курс — Соединённые Штаты.
Едва мы вышли в горизонтальный полёт, стюард в белой куртке спросил, не желаем ли мы выпить. Донован заказал двойной скотч, я — мартини.
Тут мне впервые довелось поговорить с Донованом обстоятельно. Я спросил, как вышло с обменом.
Он рассказал, что, когда Абеля судили в 1957 году, он возражал против смертного приговора: когда-нибудь Соединённым Штатам может оказаться выгодно обменять его на американца. Но сама мысль обменять его на меня принадлежала моему отцу. Он написал Абелю в федеральную тюрьму в Атланте ещё 2 июня 1960 года — через месяц и один день после моего пленения — и завёл речь об обмене.
УВАЖАЕМЫЙ ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ!
Я отец Фрэнсиса Гэри Пауэрса, имеющего отношение к случаю с самолётом U-2 несколько недель назад. Уверен, что Вам известен этот международный инцидент, а также то, что мой сын сейчас находится в Советском Союзе под обвинением в шпионаже.
Вам нетрудно понять тревогу отца за сына и моё сильное желание добиться, чтобы сына освободили и вернули домой. Сейчас я думаю так: я был бы более чем рад обратиться в госдепартамент и к президенту Соединённых Штатов с предложением об обмене ради освобождения моего сына. Иными словами, я стал бы просить и делать всё возможное, чтобы моё правительство освободило Вас и вернуло Вас в Вашу страну, если власти Вашей страны освободят моего сына и позволят ему вернуться домой ко мне. Если Вы склонны на это пойти, я был бы признателен, если бы Вы известили об этом власти Вашей страны.