Буду признателен за скорейший ответ.
Искренне Ваш,
Оливер Пауэрс
Я снова недооценил своего отца.
Абель связался с Донованом, а тот получил в госдепартаменте разрешение прощупать почву. Настоящие переговоры начались лишь после того, как из Восточной Германии отозвалась женщина, назвавшаяся женой Абеля. И даже после приезда Донована в Берлин 2 февраля переговоры несколько раз чуть не сорвались; в последний раз — когда Советы попробовали отступить от первоначального уговора и решили отдать за Абеля одного Прайора, а меня оставить. Донован на это не пошёл, за что я был ему очень благодарен.
Ещё после нескольких рюмок подали обед: зелёный салат; прекрасный бифштекс средней прожарки; и картофелина. Я думал, что не смогу больше и смотреть на картошку. Но эта была печёная, а не варёная, и подали её с маслом. Это меняло всё.
Один из лётчиков зашёл к нам и сказал, что о моём освобождении только что объявили в Соединённых Штатах: официальное сообщение Белого дома передали по радио в начале четвёртого утра по восточному времени. Значит, жене и родным уже сообщили. Я долго думал о том, как они это приняли.
Вскоре после того, как Донован лёг спать, лётчик вернулся и спросил, не хочу ли я заглянуть в кабину. Вид приборной доски был как возвращение домой. Второй пилот с усмешкой кивнул на штурвал: «Подержите-ка её немного — проверим, помните ли вы, как это делается». Меня подмывало, но я отказался. Мы ещё поговорили. Я и не подозревал, до чего мне не хватало лётчицкой болтовни.
Когда мы сели на Азорах для дозаправки, почти все вышли размять ноги и перекусить. Мне пришлось остаться в самолёте, чтобы не попасться на глаза журналистам.
Это было предвестием дальнейшего. К нашему прибытию в Соединённые Штаты приняли обстоятельные меры предосторожности, о которых мне рассказали, когда мы снова взлетели. Я вернулся в мир «плаща и кинжала».
Часов через шесть, подходя к восточному побережью, я увидел первые огни Соединённых Штатов. Всего несколько часов назад я был заключённым по ту сторону железного занавеса, и огни эти казались ненастоящими. Я всё ещё не мог уложить в голове, что после двадцати одного месяца плена я снова свободен.
Оно, пожалуй, и к лучшему: хотя я этого ещё не понимал, свободен я был не вполне. В известном смысле русские выпустили меня, чтобы я стал de facto узником ЦРУ.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
США
Глава первая
Репортёры стерегли все крупные аэропорты, но особенно авиабазу Эндрюс под Вашингтоном. Возможно, оттого, что именно там президент Кеннеди встречал двух лётчиков с RB-47, — хотя я сильно подозреваю, что ЦРУ вдобавок пустило слух, будто самолёт сядет именно там.
Он там и сел. Только сперва он сделал остановку в Довере, штат Делавэр, где мы с Мёрфи и сошли. А потом пошёл на Эндрюс, где Донован и человек примерно моего роста и сложения ушли от погони, сразу поднявшись на вертолёте.
Встречали меня охранники из управления; первые мои шаги по американской земле — по полосе в Довере — были бегом, от самолёта к ожидавшей машине. В Довере дежурил репортёр, но один из людей управления пригласил его в диспетчерскую на чашку кофе. Пока тот допивал, мы уже покинули базу и ехали в «конспиративный дом» на восточном побережье Мэриленда.
К чему такая строгость? Мне ответили, не вдаваясь в подробности, что управление хочет опросить меня прежде, чем я встречусь с прессой.
Меня это вполне устраивало. Больше месяцев, чем хотелось бы помнить, я жил по раз навсегда заведённому распорядку. Внезапная перемена вместе со всем этим волнением изматывала. Я предвкушал два-три дня покоя и уединения.
Я ещё не знал, что «два-три дня» обернутся тремя с лишним неделями и что покойных дней среди них будет немного.
В «конспиративный дом» — Эшфорд-Фармс, частное поместье близ Оксфорда, штат Мэриленд, — мы приехали около пяти утра. Проспав несколько часов, я проснулся с приятным открытием: перебои в сердце пропали. Припомнив, я понял, что не замечаю их с той минуты, как перешёл мост.
Открытия продолжились. В ванной была горячая и холодная вода. И уборная с сиденьем. И зеркало. И всякие иные дивные удобства, включая весы. По тому, как в обтяжку сидели брюки, я решил, что, несмотря на скудную еду, в тюрьме я прибавил в весе. Перед пленением я весил от 175 до 180 фунтов. Встав на весы, я обнаружил, что вешу 152. Потеря от двадцати трёх до двадцати восьми фунтов; а лишние два дюйма в поясе объяснялись единственно нехваткой движения.
После обильного завтрака, от которого я осилил самую малость, меня сфотографировали для печати. На этот раз просить меня улыбнуться не пришлось: я сиял во весь рот. Потом я попал к ещё одному врачу — психиатру. Опаивали ли меня русские? Нет, насколько я знаю. Промывали ли мозги? Нет — во всяком случае, не в том смысле, в каком мы обычно это понимаем. Как я чувствую себя теперь? Крайне взвинчен. Так было с той минуты, как я узнал, что после обеда увижу Барбару и родителей. Он дал мне успокоительное — первое в моей жизни. Помогло.