Первыми приехали мать с отцом. Сцена вышла очень бурная, хоть и радостная. В тюрьме я не раз гадал, увижу ли кого-нибудь из них снова. Выглядели они почти так же, как в Москве, хотя тревога их явно состарила. Разговор шёл о семейных новостях, и все так спешили спрашивать, что слушать ответы было почти некогда.
Вскоре приехали Барбара и её брат, капеллан ВВС. Этой минуты я ждал и боялся. Во Владимире, в тот долгий срок, когда Барбара не писала, я принял решение: по возвращении в Соединённые Штаты развестись. Твёрже решения быть не могло — и всё же я знал, что, увидев её снова, в совсем иных обстоятельствах, могу дрогнуть.
Изменилась она больше всех. Одутловатая, с опухшим лицом, с набрякшими веками, фунтов на тридцать тяжелее нормы, она была почти неузнаваема. Даже толстый слой грима не скрывал, как страшно её подкосило.
Я любил Барбару, а порой и ненавидел. Теперь не осталось ни того ни другого. Осталась одна жалость, и хотелось одного: помочь ей, если позволит. Иллюзий у меня не было. Наш брак умер. Он умер, пока я сидел во Владимирской тюрьме. Уцелела одна оболочка.
В тот вечер мы долго говорили. О том, как она жила, пока я сидел, она отвечала уклончиво, а отсутствие писем объясняла тем, что писать было не о чем. Главная её обида была в том, что её не предупредили о моём освобождении. Я подумал: зачем ей нужно было предупреждение? — и хотел спросить, но осёкся. Этот путь вёл к новой боли. А боли мне хватило с лихвой. Вопросы и ответы могли подождать, пока мы оба не окрепнем настолько, чтобы их вынести.
Кое-что я всё же узнал, и одно особенно меня удивило. По возвращении в Соединённые Штаты, после моего процесса, её допрашивало ЦРУ. Первый вопрос был такой: «Миссис Пауэрс, вы уверены, что человек, которого вы видели в Москве, — ваш муж?»
Хотя она их уверяла, что да, недоверие их она всё равно чувствовала.
Я понимал: они перебирали все возможности. Но, по мне, это было не более чем выдаванием желаемого за действительное.
И это был не последний раз, когда я столкнулся с таким нежеланием принимать очевидное.
Ночью я один раз проснулся и обмер от темноты. Потом вспомнил, где я, и с благодарностью снова заснул. Как и во многом другом, я готовился к долгому привыканию, — но после той ночи спать без света мне уже никогда не мешало.
Это походило на подземные толчки после большого землетрясения. Вдруг доходит: да у меня же сколько угодно места! Я могу выйти на улицу когда захочу! Я не заперт в дворике двадцать на двадцать пять футов!
Может быть, вкус свободы только разжигает аппетит и хочется ещё.
Барбаре разрешили остаться на ферме, а брат её уехал в тот же день, что и приехал. На второе утро родители отбыли в Паунд. Вскоре после их отъезда мы с Мёрфи прошлись по двору перед домом. Эшфорд-Фармс было большое поместье, акров шестьдесят, обнесённое высокой проволочной оградой, которую стерегли немецкие овчарки и, полагаю, немалое число сотрудников управления. Как и сам дом — двухэтажный, прекрасно обставленный, в георгианском вкусе, — поместье было просторным, но надёжно замкнутым. Кроме родных, все, с кем я имел дело, были из управления. Даже готовил один из его сотрудников.
— Мёрф, — сказал я, когда мы брели по снегу, — у меня чувство, что я тут почти что арестант. Скажи-ка: захоти я уйти прямо сейчас — просто собрать чемодан и выйти, — я бы смог?
Он немного помолчал и ответил: — Думаю, нет.
Как они могли бы меня удержать, я не понимал. Но тогда мне не особенно хотелось это выяснять. Я был крайне взвинчен, всё ещё привыкал к перемене и вовсе не спешил выходить к миру, особенно к прессе. А после того как впервые за двадцать один месяц прочёл американские газеты и посмотрел телевизор, спешить захотелось ещё меньше. Обмен занимал все новости. Многое из сказанного меня оглушило.
В тюрьме меня оберегали моя отрезанность от мира и мои корреспонденты. Американских газет я не видел, а в письмах не было и намёка на осуждение. Больше того: я часто черпал силы в сознании, что американцы за меня, что они понимают, каково мне.
Эта критика обрушилась на меня как кувалда.
«ГЕРОЙ ИЛИ ЧЕЛОВЕК, ПРОВАЛИВШИЙ ЗАДАНИЕ?» — гласил заголовок нью-йоркской воскресной «Геральд трибюн».