Газеты не ограничивались тем, что выворачивали «факты» в свою пользу. Не раз они их прямо изготовляли.
«Жизнь лётчика Пауэрса важна, — писала в передовице «Даллас морнинг ньюс», которую я увидел позже, — но важны и те многие жизни, которые могли быть потеряны из-за того, что он не выполнил приказа».
Насколько мне известно, из-за случая с U-2 не погиб никто.
«Сообщалось, — продолжала передовица, — что по меньшей мере двое лётчиков U-2, попав в беду, подорвали себя вместе с машинами. Вот подлинные герои U-2, и Пауэрсу не следует позволять становиться с ними в один ряд, пока он не объяснит толком, почему не сделал того же».
И это было чистой ложью. Немало лётчиков — в их числе близкие мои друзья — погибли при катастрофах U-2. Но ни в одном случае дело не касалось подрывного устройства, которое ставили только на вылеты над чужой территорией. По сей день — а за эти годы я сохранил связь с несколькими людьми, причастными к U-2, — подрывное устройство, при всей поднятой вокруг него шумихе, не применялось ни разу.
И всё же кто-то, прочитав ту передовицу, наверняка ей поверил и решил, что я не только предатель, но и убийца.
Начитавшись такой чепухи, я был благодарен управлению за то, что оно держит меня подальше от прессы. Иначе заголовки могли бы выйти совсем другого рода.
Не все выдумки были плодом «богатого репортёрского воображения». За распространение изрядной их части отвечал кто-то в правительстве. Одна из них — та самая, что так изводила меня в России. Теперь я узнал, что редактор одного авиационного журнала заявил в документальной передаче Эн-би-си «Белая книга» о U-2, будто вполне надёжные правительственные источники заверили его: U-2 сбили не на шестидесяти восьми тысячах футов, а после погасания двигателя он снизился до тридцати тысяч, где его и достали. Американской разведке это известно, сказал он, потому что: во-первых, я передал эти сведения по радио; во-вторых, весь полёт был проведён локаторами. Реклама нашим средствам связи и радиолокации вышла отменная. Беда лишь в том, что оба утверждения были не только неверны — они были невозможны.
Прежние мои подозрения стали теперь уверенностью. В правительстве были люди, наотрез отказывавшиеся признать, что у России есть зенитные ракеты, достающие до высотных машин.
И только много позже, в 1965 году, когда вышли мемуары президента Эйзенхауэра, я узнал, как высоко по цепочке начальства это заблуждение, судя по всему, поднималось.
«ГЕРОЙ ИЛИ НИЧТОЖЕСТВО?» — спрашивала одна газета. «Ответа требуют многие вопросы, и не в последнюю очередь — поведение самого Пауэрса», — замечала другая. «Должен ли он был, подобно Натану Хейлу, умереть за свою страну?» — вопрошал «Ньюсуик».
Я перестал читать газеты и журналы. Но это не помогло: к тому времени я услышал от нескольких человек в управлении нечто ещё более тревожное. Переговоры об обмене Абеля на Пауэрса начались при Уильяме П. Роджерсе, генеральном прокуроре Эйзенхауэра. Нынешний генеральный прокурор, Роберт Ф. Кеннеди, обмену противился. Больше того, он говорил, что по моём возвращении в Соединённые Штаты лично намерен судить меня за измену.
Господи, за что? — спрашивал я людей из управления. Уж брат президента наверняка знал истинную подоплёку дела, включая и то, насколько важны были утаённые мною сведения.
Внятного ответа не было — одни догадки. Поговаривали, что Роберт Кеннеди, задетый упрёками в том, что он назначен генеральным прокурором, ни разу не занимаясь адвокатской практикой, хотел «показать себя» на громком процессе.
Мне казалось, что дело тут не только в этом.
Они были знатоки. Им виднее, что важно, а что нет. И всё же, пока шли опросы — к тому времени мы перебрались в третий «конспиративный дом», под Маклином, штат Вирджиния, недалеко от Хикори-Хилл, кеннедиевского поместья, — я не мог отделаться от разочарования: и не так дотошно спрашивали, и вопросы копали не так глубоко, как я ожидал.
Мне казалось, что кое-что из того, чем я располагал, — увиденное в полёте 1 мая, а потом на допросах, на суде и в заключении — имеет разведывательную ценность. Например, значимо, что КГБ спрашивал об одном и не спрашивал о другом; значимо, был ли вопрос общим или точным, был ли он «заброшенной сетью» или выдавал заранее известные подробности. Всё это, чувствовал я, — важные приметы того, насколько хороша их разведка, и, пусть по крохам, может помочь сложить общую картину того, что им известно.
Но в управлении, по-видимому, думали иначе. Ни к этому, ни к другому, что казалось мне важным, они интереса не проявили.