Куда больше их занимало, что я рассказал русским о некоторых иных их тайных делах, и они очень удивлялись, обнаруживая, что зачастую я о них не знал ничего или почти ничего.
Многое, что, по-моему, следовало спросить, спрошено не было. А когда я пробовал рассказать сам, это чаще всего не ценилось. Например, расспрашивая о чинах КГБ, с которыми я имел дело, мне показали фотографию Шелепина, главы КГБ, и спросили, узнаю ли я его. Но когда я по своему почину заметил, что главным лицом на допросах был, судя по всему, не Шелепин, а Руденко — тот, перед кем остальные робели, — от этого быстро перешли к другому. Может, это и неважно. Но, для сравнения: если бы на допросах советского разведчика директор ФБР Дж. Эдгар Гувер оказался старше по роли, чем генеральный прокурор Роберт Кеннеди, я подозреваю, КГБ этот факт весьма заинтересовал бы.
Одной из причин, по которым я вёл тетрадь, было желание записать то, что может пригодиться управлению. Однако, когда я рассказал им о ней, увидеть её они не пожелали. Я думал, их заинтересует судьба их прежнего агента Евгения Брика. По их лицам я отчётливо понял, что им это совершенно безразлично. Я полагал, что мои сведения о Зигурде Круминьше они передадут англичанам — он ведь был британским агентом. Если и передали, продолжения не последовало.
С самого начала было очевидно, что моему рассказу они верят. Весточка с «Коллинзом» дошла. Как и настойчивые упоминания моей высоты. И уже по одному тому, что не случилось того, что случилось бы, расскажи я русским об «особых» заданиях, они поняли, что рассказал я не всё. Тому, что мне поверили, я был рад. Но опросами оставался разочарован. Может быть, сведения, которыми я располагал, ничего не стоили. Но узнать это можно было только одним способом: выяснить, что я знаю, а потом оценить, важно это или нет. Они же, похоже, решили заранее, что́ им интересно, — приём, на мой взгляд, для разведки довольно негодный. Да и по самим вопросам я не мог не разглядеть очевидного рисунка: управление на деле не интересовалось тем, что я мог рассказать; главной его заботой было выпутать ЦРУ.
Глава вторая
Если это правда, то попытка свалить вину на другого была не первой. Вскоре после возвращения, сойдясь с несколькими бывшими участниками операции «Перелёт», я услышал историю в высшей степени тревожную.
Когда я не появился в норвежском Будё, последствия ударили по Вашингтону как залп зенитки. Я упал где-то в России — другого объяснения быть не могло. Однако у 360-го была беда с топливным баком, и это вовсе не значило, что меня сбили; а Россия — страна огромная, и самолёт могли не найти. Во всяком случае, вряд ли лётчик остался жив.
Наспех составили план на случай, если у русских окажутся обломки машины и они решат поднять из-за этого шум.
План был прост. Один из старших представителей управления в Адане — назовём его Риком Ньюменом — должен был признаться, что по излишнему рвению сам, без всякого на то разрешения, приказал мне совершить полёт. Свалив вину на ретивого подчинённого, президент и ЦРУ уходили бы от признания ответственности.
Почему выбрали Ньюмена, а не полковника Шелтона, понятно: нужен был штатский, чтобы русские не назвали это военной операцией.
Готовя план к делу, Ньюмена тайно перебросили из Турции в Германию и спрятали в подвале дома нашего тамошнего связного из управления, чтобы до него не добрались репортёры.
Но у плана был коренной изъян: он исходил из того, что я мёртв. А живой, не зная заранее легенды, я всё сказал бы вразрез с их версией.
После заявления Хрущёва 7 мая о том, что лётчик «жив-здоров», должно было стать очевидным, что план надо бросать. И всё же в шесть вечера седьмого числа, часов через двенадцать после того, как весть о речи Хрущёва дошла до Соединённых Штатов, госдепартамент обнародовал одобренную президентом легенду: хотя U-2, вероятно, и совершил разведывательный полёт над Советским Союзом, разрешения на такой полёт вашингтонские власти не давали.
Первые три абзаца передовой статьи Джеймса Рестона на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 8 мая 1960 года передают подробности:
ВАШИНГТОН, 7 мая. Сегодня вечером Соединённые Штаты признали, что один из самолётов страны, оснащённый для разведывательных целей, «вероятно» прошёл над советской территорией.
В официальном заявлении, однако, подчёркивалось, что «никакого разрешения на подобный полёт» вашингтонские власти не давали.
На вопрос, кто же мог его разрешить, официальные лица отвечать отказались. Если этот полёт U-2 разрешён не здесь, остаётся предположить, что приказ отдал кто-то по команде на Ближнем Востоке или в Европе.