При моей робости перед публикой ждать этих слушаний мне было нечего — разве что они означали конец моим мытарствам и, дай бог, конец клевете, которая, я знал, тяжело ранила моих близких. Им пришлось жить с клеймом: их сына и брата называли предателем. Барбара, однако, оставаться до моего «оправдания» — или чем бы оно ни обернулось — не собиралась. Она хотела домой, в Джорджию. Последние недели она всё больше не находила себе места. Причина была ясна: я настаивал, чтобы она меньше пила, а порядки в «конспиративном доме» не давали ей раздобыть столько спиртного, сколько хотелось. Против собственного разумения я согласился на её отъезд, пообещав приехать к ней в Милледжвилл после сенатских слушаний и короткой поездки домой, в Паунд.
Дома готовилось общегородское торжество, на котором Ветераны зарубежных войн должны были вручить мне медаль «За гражданскую доблесть». То, что всё это задумали задолго до того, как жители Вирджинии узнали, оправдают меня или нет, было дорогим для меня знаком доверия.
«ЗАЯВЛЕНИЕ ПО ДЕЛУ ФРЭНСИСА ГЭРИ ПАУЭРСА».
Розданное прессе прямо перед сенатскими слушаниями, моё «оправдание» занимало одиннадцать машинописных страниц. Начиналось оно так: «По возвращении из заключения в Советской России Фрэнсис Гэри Пауэрс прошёл самый обстоятельный опрос специалистами ЦРУ и других разведывательных служб, авиационными инженерами и другими экспертами, причастными к различным сторонам его задания и последовавшего пленения Советами. Затем дело было полностью рассмотрено комиссией под председательством судьи Э. Барретта Преттимена — на предмет того, выполнил ли Пауэрс условия своего найма и свой долг американца. Комиссия представила доклад директору Центральной разведки.
В связи с этим делом следует держать в уме несколько основных обстоятельств. Лётчиков программы U-2 отбирали по лётному мастерству, физической выносливости, душевной устойчивости и, разумеется, по надёжности. Их не отбирали и не готовили как агентов разведки, и само существо задания было далеко от привычной шпионской работы. Их дело было вести машину, и дело это было настолько тяжёлым, что по окончании задания физическая усталость становилась опасной при посадке».
Двух абзацев хватило ЦРУ, чтобы снять с себя ответственность и замазать то, что к возможному падению одного из U-2 в России мы были почти совсем не готовы.
А вот дальнейшее меня чрезвычайно заинтересовало.
«Контракты лётчиков предусматривали, что они выполняют работы, какие могут потребоваться, и следуют связанным с ними указаниям и инструктажам, полученным от начальства. Указания были таковы:
а. Если уйти невозможно и пленение неизбежно, лётчику следует сдаться без сопротивления и держаться с пленившими его сговорчиво.
б. Всё время в руках пленивших лётчик обязан вести себя достойно и сохранять уважительное отношение к своему начальству.
в. Лётчикам разъясняется, что они совершенно вольны говорить о своём задании всю правду, за исключением отдельных характеристик самолёта. Им рекомендуется выдавать себя за штатских, признавать прежнюю службу в ВВС, признавать нынешнюю работу на ЦРУ и не пытаться отрицать существо своего задания.
Итак, им было предписано идти навстречу пленившим их в известных пределах, самим судить о том, что стоит попытаться утаить, и не подвергать себя изнурительным враждебным допросам. Установлено, что г-н Пауэрс был проинструктирован в соответствии с этой линией и так и понимал полученные указания».
Настоящее же моё указание, полученное лишь после того, как я сам поднял этот вопрос, было куда короче: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».
Из формулировок никак не следовало, что я этому совету не последовал и сделал куда больше, чем от меня требовалось.
«Что до отравленной иглы, — говорилось далее в заявлении, — следует подчеркнуть, что она предназначалась прежде всего на случай, если лётчик подвергнется пыткам или иным обстоятельствам, которые, по его собственному суждению, оправдывают уход из жизни. Указания покончить с собой не было, и от него этого не ждали — кроме только что описанных случаев; и я подчёркиваю, что даже брать иглу с собой в самолёт было необязательно: это оставалось на его усмотрение».