Прерываемый лишь редкими уточнениями Расселла, я довольно подробно описал оранжевую вспышку и всё, что было дальше, вплоть до последней неудачной попытки включить тумблеры подрыва. По лицам сенаторов понять, верят они мне или нет, было нельзя. Я знал одно: я говорю правду.
Дальше я рассказал о спуске и пленении, о поездке в Свердловск, о том, как несли мои карты и всякие обломки, о допросах, о своём решении признать, что я служу в ЦРУ, о перелёте в Москву, о Лубянке и о допросах там. Сообразив, что говорю уже очень долго, я остановился и заметил, что у них, вероятно, много вопросов.
У Расселла их было несколько. Со временем у меня выходило неопределённо. Разве у меня не было наручных часов? Нет, ответил я и объяснил, что надеть их поверх высотного костюма трудно и я их не носил. Случалось ли мне переживать погасание двигателя? Да, и тут никакого сходства нет.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Бывало ли когда-нибудь ещё, чтобы вы находились в самолёте и по вам била зенитная ракета, или взрывчатка, или снаряд какого бы то ни было рода?
ПАУЭРС. Насколько мне известно, нет.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Вы никогда не видели, как рвётся зенитная ракета?
Я ответил, что нет, хотя видел это в кинохронике, и добавил: «Я уверен, что в машину ничего не попало. Попади в неё что-нибудь, я, конечно, это почувствовал бы».
У меня был двадцать один месяц, чтобы обдумать этот вопрос, и я был убеждён — как и «Келли» Джонсон, и другие, — что машину вывела из строя ударная волна близкого разрыва. Будь это прямое попадание, я сильно сомневаюсь, что давал бы сейчас показания в сенате.
Пока я говорил, один из сенатских курьеров подал мне белый конверт. Я сунул его в карман и тут же о нём забыл.
Пауэрс даёт показания сенатскому комитету по вооружённым силам, 6 марта 1962 года.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Мне хотелось бы, господин Пауэрс, чтобы вы прояснили дело с иглой. Обязаны ли вы были покончить с собой, если вас возьмут в плен?
ПАУЭРС. О нет. Я не помню в точности, кто в то утро дал мне иглу, но мне сказали: «Возьмите, если хотите». И сказали: «Если что-нибудь случится, вас могут пытать. Может быть, вам удастся спрятать её при себе, и, если увидите, что пыток не выдержите, — быть может, вы захотите ею воспользоваться». Потому я иглу и взял. Но мог и не брать. Брать её мне не приказывали.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Есть ли у вас те указания, которые вы получили в то утро и которые обычно получали перед…
Расселл резко умолк, сообразив, что чуть не помянул о других моих пролётах.
Он имел в виду те три пункта из «оправдания» ЦРУ — о том, как следовало вести себя в случае пленения. По его просьбе я зачитал их для протокола.
Затем Расселл расспросил меня о красно-белом парашюте, который я видел. Раньше, когда об этом зашла речь на опросах, один из разведчиков управления сказал мне, что есть данные: пытаясь достать меня, русские сбили и один из своих самолётов. Источника мне не назвали — сказали лишь, что от своих людей в России они узнали о похоронах лётчика-истребителя, который, предположительно, вёл ту машину.
Это сходилось с моими догадками.
Однако тема была щекотливая — она затрагивала нашу агентуру в самой России, — да и знал я об этом с чужих слов, а потому комитету я об этом не сказал. Я заметил лишь, что второй парашют к моему снаряжению отношения не имел.
Дальше речь пошла о том, как со мной обращались после пленения.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Угрожали ли вам когда-нибудь, пока вас допрашивали?
ПАУЭРС. Прямых угроз не было, но они не давали мне забыть, что это преступление карается смертью. Всякий раз, поминая, они говорили: от семи до пятнадцати лет или смертная казнь, — и забыть об этом не давали.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Выказывали ли вы когда-нибудь нежелание отвечать на их вопросы или отвечали сразу?
ПАУЭРС. На несколько вопросов я отвечать отказался. На многие отвечал с неохотой.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Простите?
ПАУЭРС. На многие отвечал с неохотой; на иные — такие, в которых я и вовсе не видел для них никакого интереса; словом, отвечать я не хотел ни на что.
Я оказался в западне — и не мною поставленной. Мне хотелось сказать больше, но я не мог. Я понятия не имел, сколько рассказал комитету Маккоун. Оставалось надеяться, что он ясно дал понять: важные сведения были утаены.