Разумеется, вина за это лежала на Маккоуне лишь отчасти. Быть может, я просто наблюдал, как ЦРУ, переросшее свою юношескую пылкость, обрастает тем брюшком зрелых лет, какое, кажется, суждено почти всякому казённому учреждению.
Признаю, я видел лишь часть картины. Но мне это не нравилось.
Не нравилось и другое. Даже в самом управлении многие не знали толком, каково моё положение: оправдали Пауэрса или нет? Наверху знали, но вниз ничего не спустили. Никакой враждебности я не встречал, зато вдоволь насмотрелся на недоумение. Оправдание ЦРУ со своими обтекаемыми словами породило почти столько же сомнений, сколько развеяло.
Отношусь я к этому сегодня почти так же, как тогда. Я знал, что сделал и чего не делал. Я не считал, что должен обелять своё имя. Не считал и что должен перед кем-то оправдываться. Пусть принимают меня таким, каков я есть. Тех, кто не может, я не хотел бы иметь в друзьях. К счастью, за все эти годы первых оказалось куда больше.
Но это вовсе не значит, что я был рад положению, в которое меня поставили.
Работа в учебном отделе мне нравилась, потому что я считал её нужной. Уловки, к которым прибегают на допросах русские; трудность на ходу сочинить правдоподобную легенду; решение, о чём говорить, а о чём молчать; как не попасться на собственной лжи; как легче переносить тюрьму — вот лишь немногое из того, что мы разбирали. Я читал и рассказы других пленных, отмечая, где мой опыт сходился с ними, а где расходился. И советовался с теми, кто занимался проверками по психологической части, подсказывая им, на что смотреть при отборе людей для тайной работы.
Работа приносила удовлетворение — позже я узнал, что ряд моих предложений вошёл в программу подготовки для некоторых сотрудников, — но я понимал и то, что она временная: занятие на то время, пока я не приму кое-каких решений. И не все они касались будущей службы.
С Барбарой ничего не переменилось — разве что стало хуже. Опять начались подозрения: необъяснённые отлучки из квартиры; счета за междугородные разговоры, которые я счёл было ошибкой, но которые велись с незнакомым номером в Джорджии; непрестанные мольбы отпустить её туда погостить, хотя, разойдясь с матерью, толком объяснить нужду в такой поездке она не могла. И то, в чём сомневаться не приходилось: бутылки под кроватью, в шкафах, в ящиках комода. Однажды апрельским вечером, после обычной ссоры, в которой я настаивал, что если она не может бросить пить сама, то придётся лечиться, она проглотила целый пузырёк снотворного. Я успел отвезти её в больницу — едва-едва.
Когда она поправилась, я пытался уговорить её остаться в больнице и лечиться от пьянства. Она отказалась: она по-прежнему не признавала себя пьяницей. Я надеялся, что этот случай на волосок от смерти образумит её, заставит понять, что нужна настоящая помощь. Не заставил. После выписки всё осталось как было. В мае она попросту собрала чемодан и уехала в Джорджию.
Возвращаясь из поездки на Западное побережье, я остановился в Финиксе повидать друзей. Едва я сошёл с самолёта, меня вызвали к стойке TWA — для меня было сообщение. Мой путь знали немногие, и я понял, что дело нешуточное. У стойки мне дали местный номер; позвонив по нему, я получил другой, вашингтонский. Ответивший сотрудник ЦРУ сообщил, что Барбара со своим спутником попали в какую-то историю в придорожном ресторане в Милледжвилле. Уйти по требованию хозяев они отказались и подняли такой шум, что пришлось вызвать полицию. Каким-то образом об этом стало известно в ЦРУ. Дело уладили, но в управлении сочли, что мне следует знать, что произошло.
Приехав в Милледжвилл, я поставил условия. Ей нужно лечиться, нужно уехать из Милледжвилла и перестать встречаться кое с кем, в том числе со своим спутником. Я сказал, что возвращаюсь в Вашингтон; если она хочет ехать со мной, то только на этих условиях. Иначе я еду один и поступлю так, как сочту нужным. Решив, что это очередная пустая угроза, Барбара осталась в Милледжвилле.
В августе я поехал в Паунд — будто бы погостить, а на самом деле чтобы всё обдумать. И, обдумав, вынужден был признать: Барбаре не помочь, пока она сама того не захочет; а продолжая этот брак, я держусь лишь за скорлупу того, что было и что могло бы быть; всё прочее — зола, и давно. Перед возвращением в Вашингтон я снял обручальное кольцо.
Числился я по-прежнему жителем Джорджии. Вскоре после этого я снова поехал в Милледжвилл — посоветоваться с адвокатом. Там я задал те вопросы, которых избегал с самого возвращения. Ответы подтвердили худшие мои подозрения, мучившие меня в тюрьме. Но теперь это было уже неважно. Я подал на развод. Решение вступило в силу в январе 1963 года.