В мае 1962 года мне на словах разрешили писать книгу. Кто именно решил, мне не сказали, но я был уверен, что запрос дошёл до самого Маккоуна: никто другой такой ответственности на себя не взял бы.
Посоветовавшись с юристом, я перебрал предложения и остановился в конце концов на совместном — от издательства «Холт, Райнхарт энд Уинстон» и журнала Saturday Evening Post. Начались переговоры, и дело дошло уже до договора, когда в начале июля мне — опять же на словах — сообщили, что дело пересмотрели и решили: книга сейчас не пойдёт на пользу ни мне, ни управлению. Запретить мне её издать они не могли, но настоятельно советовали этого не делать.
Известие спускалось вниз через несколько ступеней. Но ясно было одно: разрешение отменил кто-то стоящий выше Маккоуна. А таких оставалось немного.
На переговоры ушло изрядно времени и денег, и множеству людей были доставлены хлопоты. Мне это не понравилось. Не понравился и намёк, будто правда может выйти боком мне самому.
Но было и другое чувство — такое, какое, пожалуй, до конца поймёт лишь тот, кто сидел в тюрьме. Я был глубоко благодарен управлению и правительству за то, что они добились моего освобождения. С тем же успехом они могли оставить меня в тюрьме до 1 мая 1970 года — доживи я до него. В известном смысле каждым днём свободы до этого срока я был обязан им.
И всё же сознавать, что свобода эта с оговоркой и что расплачиваться за неё придётся молчанием, было невесело. Особенно когда я подозревал, что главным двигателем решения была политика — боязнь, что мои слова поставят управление в неловкое положение.
Все выходные вокруг Четвёртого июля я решал, как быть.
Шестого июля я написал следующее письмо:
Уважаемый г-н Маккоун!
Недавно мне было передано Ваше мнение относительно моего намерения опубликовать рассказ о том, что я пережил до, во время и после моего заключения в России.
Вам верно сообщили, что я вёл переговоры с заинтересованными издателями с намерением напечатать свой рассказ, но я хотел бы ещё раз рассеять всякие сомнения в том, будто я начал эти переговоры без предварительного согласования. Предложения обсудить издание рассказа о пережитом поступали от разных издателей и до моего возвращения в Соединённые Штаты, и сразу по возвращении. Обращались при этом не только ко мне, но и к разным должностным лицам управления, включая Вас. Я не предпринимал никаких шагов к обсуждению этих предложений, пока мне не сообщили, что ни у управления, ни у правительства возражений нет. Поощрения в этом деле я и не ждал, но мне горько, что меня ввели в заблуждение, дав поверить, будто возражений не будет.
Теперь я понимаю, что, по Вашему мнению, ввиду того, как общество приняло мой рассказ перед сенатским комитетом по вооружённым силам, всякая дальнейшая моя попытка что-либо пояснить в оправдание пережитого способна лишь повредить и управлению, и мне самому.
А потому я подчиняюсь Вашему мнению и, хотя доводы его меня не убеждают, исполню Ваше желание и не стану сейчас издавать книгу о пережитом. Я покривил бы душой, если бы оставил впечатление, будто делаю это охотно. Я не делаю этого охотно. Но я не забываю и о тех огромных усилиях, которые правительство приложило, чтобы вызволить меня из заключения, и весьма признателен за это участие в моей судьбе. Соответственно я извещаю тех издателей, с которыми вёл переговоры и которые деятельно занимались изданием моего рассказа, что дальнейшего хода их предложениям не дам.
Мне заткнули рот. Только тогда у меня закрались сомнения, будет ли эта история рассказана вообще.
Глава четвёртая
Решение уйти из Центрального разведывательного управления вызвано было тремя причинами:
1. Запретом на книгу, с которым я скрепя сердце согласился. К тому времени уже вышла одна книга, первая из нескольких об истории с U-2, и её сочинители, насколько мне известно, даже не пытались со мной связаться.
2. Очевидностью того, что я попросту убиваю время. Хоть у меня и был собственный кабинет — намёк на то, что я могу оставаться в управлении сколько пожелаю, — работа, имевшая смысл, кончилась.
3. У меня чесались руки летать.
Прослужив без малого двенадцать лет и не дотянув до выслуги каких-нибудь восьми с небольшим, я не мог позволить себе не вернуться в военно-воздушные силы. Но и к жизни по уставу я ещё не был готов: мне хотелось ездить куда вздумается и делать что вздумается. Справившись в ВВС, я услышал, что торопиться с решением незачем: время у меня есть.