Один из моих приятелей в управлении был знаком с «Келли» Джонсоном и вызвался позвонить ему — узнать, свободно ли ещё место в «Локхиде». Джонсон предложил мне прилететь в Калифорнию и поговорить. В сентябре 1962 года я так и сделал.
Я уже готов был сказать, что меня занимает только лётная работа, когда он спросил: не хотите ли стать лётчиком-испытателем?
Подозреваю, что об этом когда-нибудь мечтал едва ли не всякий лётчик; я знал, что мечтал и сам. Я сказал, что хочу.
Летать на U-2?
Ответ во весь рот был написан у меня на лице.
Вернувшись в Вашингтон, я подал в ЦРУ прошение об отставке, а 15 октября 1962 года вышел на работу в «Локхид».
К этому времени U-2 снова доказал, чего он стоит. Служа в управлении, я следил за тем, как идёт программа, и знал, что лётчики ВВС, подчинённые Стратегическому авиационному командованию, летают над Кубой. Знал я и то, что в конце августа один U-2 обнаружил несколько советских зенитных ракет, вероятно, таких же, какая сбила меня. Но никто не знал наверняка — до тех пор, пока 14 октября U-2 не вернулся из полёта вдоль западной оконечности Кубы и его плёнки не проявили и не изучили, — что там строят стартовые позиции для баллистических ракет средней дальности, способных достать цели в Соединённых Штатах.
За сведения о кубинском ракетном кризисе нам пришлось заплатить дорогой ценой. Во время полёта над Кубой майор ВВС США Рудольф Андерсон был сбит советской зенитной ракетой.
После его гибели уже никто не мог сомневаться, что русские ракеты достают до высоты U-2.
В «Локхиде» я работал лётчиком-испытателем по инженерной части. Работа состояла в том, чтобы облётывать машины всякий раз, когда в них что-нибудь переделывали, ставили новое оборудование или когда самолёт возвращался с ремонта.
Снова влезть в тесный высотный костюм было чувство странное — неудобно, как и прежде. Но одно улучшение всё же появилось: выяснилось, что часа преддыхания перед вылетом вполне довольно. Я снова поднимался на большие высоты. Стоит ли говорить, что страховые взносы за меня подскочили ещё более несусветно.
Если не считать нескольких случаев, когда я был на волосок, работа мне очень нравилась. Дважды срывало крышки люков. Одна пробила дыру в крыле и в хвосте. Другая заклинила фонарь так, что я не мог выбраться. Но всякий раз я всё-таки возвращался. И, хотя работал я на больших высотах, где машина капризнее всего, бывали, признаюсь честно, минуты, когда мне было страшно. И всё же в U-2 я верю по-прежнему. Это был и остаётся замечательный самолёт, единственный в своём роде.
Жаль только, что их так мало.
В 1963 году меня впервые окатило холодной водой — за этим последовало ещё несколько таких же пробуждений.
Придётся вам решать, Пауэрс, сказал генерал. Если хотите вернуться в ВВС, надо делать это поскорее.
До выслуги мне осталось всего ничего, почти двенадцать лет уже за плечами…
Пять с половиной, поправил он меня. Время в ЦРУ не засчитывается.
Поступая в 1956 году в программу U-2, я подписал бумагу, скреплённую подписью министра военно-воздушных сил Дональда А. Куорлса, где мне обещали: по окончании службы в управлении я смогу вернуться в ВВС без потери выслуги — ни в звании, ни в счёт пенсии, — а само звание будет отвечать тому, какого достигли мои ровесники. Это и было для меня главным доводом в пользу того, чтобы пойти на службу в ЦРУ. То же обещали и остальным лётчикам, подписавшим ту же бумагу. Кое-кто из них уже вернулся в ВВС на этих условиях.
Генерал это знал. Но вокруг моего дела было слишком много шума. Взять меня обратно в сходном звании — старым капитаном или новоиспечённым майором — они бы согласились, а вот от обещания засчитать мою службу в ЦРУ в выслугу пришлось бы отступиться.
Меня наказывали за то, что я исполнил свой долг, за то, что провёл двадцать один месяц в русской тюрьме!
Ему очень жаль, но дело обстоит именно так.
Я мог бы, вероятно, за это бороться. Но, как и с моим договором с управлением и множеством других подписанных мною бумаг, единственный экземпляр остался у ЦРУ. Чтобы оспорить решение, мне пришлось бы звать в свидетели других лётчиков. Кое-кто из них, я был совершенно уверен, лгать не стал бы. Но им пришлось бы чертовски солоно. Моя попытка добиться того, что мне «письменно гарантировали», могла бы обернуться тем, что ВВС наказали бы и их.