В управлении меня знали хорошо — пожалуй, слишком хорошо. Именно на этом они и играли, рассчитывая, что я не стану поднимать шума. И на сей раз рассчитали верно.
Генерал сообщил мне также, что по той же причине мне не позволят получить Крест лётных заслуг, которым меня наградили в 1957 году.
Второе разочарование пришло в апреле. Рядом с нарушенным обещанием насчёт службы в ВВС оно было, бесспорно, мелочью. (Многие мои ровесники по программе уже вышли в отставку или получат на это право в 1970 году подполковниками, а то и выше, с пожизненными шестьюстами — семьюстами долларами в месяц.) И всё же как звено в общей цепи оно было по-своему весьма важным.
20 апреля 1963 года на тайной церемонии где-то под Лос-Анджелесом нескольким лётчикам, участвовавшим в программе U-2, вручили Звезду разведки — одну из высших наград Центрального разведывательного управления.
С одним исключением. Фрэнсиса Гэри Пауэрса не позвали.
«Келли» Джонсон и ещё несколько человек, работавших со мной, там были. Но держались они очень скрытно: им велели не давать мне знать, что происходит. А я знал всё это время — от друзей-лётчиков, с которыми не терял связи.
Дело было не только в обиде и не только в неполученной награде. Это было подтверждением того, о чём я уже некоторое время наполовину догадывался, но признавать не хотел. Я был, если позаимствовать у Джона Ле Карре, шпионом, которому суждено остаться на холоде. Всё стало складываться одно к одному: и то, что управление не рассеяло кривотолков о полученных мною указаниях и тем самым придало вес попрёкам; и отменённая поездка в Белый дом; и смазанное оправдание.
Догадаться, чем всё это вызвано, было нетрудно. Я почти слышал этот разговор:
Публика и без того зла на Пауэрса, потому что считает, будто он наговорил лишнего. Что именно он утаил, мы разгласить не можем. Раз уж его сделали козлом отпущения, зачем что-то менять? Иначе пойдут вопросы. Управлению и так изрядно достаётся. А тут и попрёки уйдут в сторону.
Домысел, разумеется, но, подозреваю, довольно близкий к тому, как оно и было.
Кто именно принял такое решение, я могу только подозревать. А вот когда — это, должно быть, случилось ещё до того, как было выпущено оправдание. Что слушание в сенате пройдёт настолько благоприятно, стало, по-моему, неожиданностью почти для всех причастных.
Козлом отпущения предстояло стать мне.
И поделать с этим я решительно ничего не мог.
По иронии, не все лётчики, получившие награду, летали над Россией.
Работая в Лэнгли, я познакомился с очень красивой и умной сотрудницей управления по имени Клодия Эдвардс Дауни. Сью, как звали её друзья, была из тех в управлении, кто поначалу сомневался насчёт Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Сомнения свои она преодолела. Одно из первых моих впечатлений о ней было не самым отрадным: она опрокинула на меня чашку горячего кофе. Роман наш расцвёл на проводах телефонной компании «Белл». Счета за телефон выросли до того, что мы решили: уменьшить их можно лишь одним способом. 21 октября 1963 года Сью ушла из управления, а 26 октября мы поженились в Кэтлетте, штат Вирджиния. С этого началась — без всяких оговорок — самая счастливая пора моей жизни.
Прожив с полгода в квартире, мы купили дом в горах Вердуго, откуда открывался вид на всю округу, в том числе на взлётную полосу аэропорта Бербанк, тянущуюся с севера на юг. Это значило, что до работы мне пять минут, а Сью может смотреть, как я взлетаю и сажусь. В тот самый день, когда мы внесли задаток, мне сообщили, что «Локхид» переводит свои испытания в аэропорт Ван-Найс.
Но дом нам полюбился — а с соседями нам особенно повезло: они стали нашими добрыми друзьями.
17 августа 1960 года русские подарили мне на тридцать первый день рождения суд. На тридцать пятый, в 1964 году, калифорнийский суд разрешил мне удочерить Клодию Ди, семилетнюю дочь Сью от первого брака. Лучшего подарка ко дню рождения у меня не было никогда.
А 5 июня 1965 года мы отпраздновали рождение сына, Фрэнсиса Гэри Пауэрса-второго.
Слава — к счастью для меня — вещь недолговечная. Люди сперва забывают лицо, потом имя. Просьбы об интервью ещё изредка приходили, но благодаря отделу по связям с обществом в «Локхиде» я умел от них отбиться. Забыть обо всём случившемся не удавалось никогда, но мы со Сью сумели построить новую жизнь, не связанную с прошлым.
И всё же кое-что порой напоминало о нём.
Два таких напоминания в 1964 году стоит помянуть: одно очень огорчительное, другое — нет.
Я очень уважал Джеймса Б. Донована, нью-йоркского адвоката, устроившего мой обмен на Абеля. Я не только был обязан ему освобождением — меня чрезвычайно поразило и то, что вскоре после этого он добился освобождения девяти тысяч семисот — да, 9700 — кубинцев и американцев из Кубы Кастро. После моего возвращения виделись мы мало. Я послал ему вирджинский окорок сладкого копчения: за коктейлями в самолёте, вёзшем меня домой после освобождения, мы в шутку условились, что вирджинский окорок и будет «гонораром» за его труды. Обменивались мы и рождественскими открытками. А больше я ничего о нём не слышал до самого выхода его книги о деле Абеля в 1964 году.