Описывая наш разговор в самолёте, Донован замечает: «Пауэрс, подумалось мне, человек особого склада. Дома его бранили и за то, как он держался, когда его сбили, и потом, на московском суде. И всё же, если рассудить милосердно, представьте, что вам понадобилось нанять американца, который поведёт шаткий шпионский планёр через самое сердце враждебной России на высоте семидесяти пяти тысяч футов [неверно] из Турции в Норвегию. Пауэрс был из тех, кто за приличную плату на это пойдёт и, пролетая над Минском, преспокойно потянется за бутербродом с колбасой. Мы все разные, и не совсем справедливо ждать от кого-то одного всех добродетелей сразу».
Мне это могло не понравиться — и, конечно, не понравилось, — но если Донован именно так меня и увидел, попрекать его этими словами я не могу. А вот изрядным числом ошибок в его рассказе — могу. Две из них задели меня очень сильно, и обе касались того самого обратного перелёта.
«Я прошёл в кабину, — пишет Донован, — познакомился с полковником, который вёл самолёт, и услышал американские радиосообщения об обмене на Глиникском мосту… Полковник и его экипаж пожали мне руку и были более чем приветливы. Я заметил, что Пауэрса они сторонятся».
Позвать меня в кабину и спросить, не хочу ли я повести самолёт, — это как-то не походило на желание меня сторониться. Впрочем, ради справедливости: Донован к тому времени уже лёг спать и, возможно, о случившемся не знал; но он не мог не заметить, что мы дружески перебрасывались словом и в другие часы полёта.
Картина, которую он рисовал, мне не понравилась. И это было ещё не всё.
Пересказывая наш разговор, он приводит мои слова: «Я стал думать о политике и о мировых делах больше, чем когда-либо прежде. Например, мне попросту непонятно, почему мы не признаём красный Китай и не пускаем его в Организацию Объединённых Наций». К чему Донован прибавляет: «Мне показалось, что случай не самый подходящий, чтобы это обсуждать».
Намёк был очевиден. Пауэрс вернулся, повторяя коммунистическую пропаганду.
Я помню этот разговор несколько иначе, и думаю, что Мёрфи и другие, кто при нём был, меня поддержат.
Донован занимал нас подробностями своих переговоров с одним чином из КГБ. В какой-то миг тот сказал ему: «Вам следовало бы выучить русский». Донован ответил: «У нас в стране русский учат только оптимисты. Пессимисты учат китайский». Чин из КГБ, по его словам, шутки не понял.
А мы поняли и одобрительно рассмеялись. Тогда Донован спросил меня, заговаривали ли со мной русские о красном Китае. Я ответил, что в разговорах эту тему они не поднимали; но, читая «Дейли уоркер» и слушая радионовости в переводе сокамерника, я слышал, как они порой сетовали на несправедливость того, что Китай не пускают в ООН. Впрочем, прибавил я, мы с сокамерником сошлись на том, что этого-то русские, вероятно, и хотят меньше всего на свете.
В том же милосердном духе, какой Донован проявил ко мне, скажу лишь, что его воспоминания о нашем разговоре туманны.
Позже пришло письмо. Ведя переговоры о продаже книги Голливуду, он готов был предложить мне две с половиной тысячи долларов за право пользоваться моим именем и моей историей. Разрешения, писал он, и не требуется, но он лично выхлопотал это для меня. А для пущей приманки он, может быть, сумеет устроить и так, чтобы я сыграл в фильме самого себя, если пожелаю.
Меня подмывало ответить, что раз корыстолюбец Пауэрс отказался от суммы в шестьдесят раз большей, решив не писать свою книгу, то цену моему тщеславию он назначает довольно высокую.
Но я не ответил.
Я был и остаюсь благодарен ему за то, что он сделал для моего освобождения. Но и истину хочу восстановить.
Первая моя встреча с бывшим директором ЦРУ Алленом Даллесом казалась предопределённой — из тех, что назначены судьбой. Вторая, хоть и не была неожиданностью, застала меня врасплох.
Пауэрс со Сью, дочерью Клодией и сыном Гэри, начало 1970-х годов.
В марте 1964 года клуб руководителей «Локхида» устроил обед в отеле «Беверли-Хилтон». Главным гостем был Даллес. Мы со Сью пришли послушать нашего бывшего начальника. В зал мы вошли сразу за четой Джонсонов, которые вели чету Даллесов. Заметив меня, миссис Джонсон сказала: «О, господин Даллес, вы, кажется, знакомы с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом».