Это имя он вряд ли мог забыть.
Поздоровался он со мной весьма сердечно, а я с ним. Я никогда не считал Даллеса виновным в той роли, какую мне отвели: решение это, по-моему, было принято уже при его преемнике.
Ответив на слова, которыми его представили, Даллес отступил от заготовленной речи: «Хочу сказать и вот что, прежде чем начать: я рад, что оказался здесь, ещё по одной причине. Мне хотелось бы сказать всем вам — как я говорил уже не раз, когда представлялся случай, — что один из вас, Фрэнсис Гэри Пауэрс, которого время от времени попрекали, на мой взгляд несправедливо, заслужил благодарность своей страны. Он исполнил свой долг в весьма опасном задании и исполнил его хорошо; и я думаю, что знаю об этом больше, чем иные его хулители и судьи, и рад сказать ему это сегодня».
Речь Даллеса записывали на плёнку. Позже «Келли» Джонсон велел расшифровать его слова и прислал мне список.
В апреле 1965 года меня попросили приехать в Вашингтон, чтобы вручить Звезду разведки.
Первым моим побуждением было, честно и грубо говоря, посоветовать им засунуть её куда подальше.
Но мы всё же поехали — по нескольким причинам. До рождения Гэри оставалось меньше двух месяцев, и это была последняя на долгое время возможность навестить родню. После церемонии должен был состояться обед в Норманди-Фармс, штат Мэриленд, где собирались друзья первых лет программы U-2, многих из которых, включая Бисселла, я не видел годами.
Не знаю толком, почему, отказав однажды, вручить награду решили именно в 1965 году. Маккоун к тому времени подал в отставку, а назначенный Джонсоном вице-адмирал в отставке Уильям Ф. Рэборн-младший должен был чуть больше чем через неделю принять присягу как директор Центральной разведки. Может быть, сочли, что это недоделанное дело, которое надо убрать с дороги до прихода нового директора. Так или иначе, церемония была внушительная, но для меня её обесценило не только всё ей предшествовавшее, но и то, что грамота была составлена так, чтобы хвалить меня за «мужественные действия» и «доблесть» до 1960 года. Видимо, полагали, что вирджинский деревенщина такой тонкости не уловит — как не заметит и того, что, рассматривая приложенную к медали грамоту, я увижу на ней дату прежней церемонии, 20 апреля 1963 года.
Слухи о тайной церемонии просочились в печать. В одной подробности сообщения, впрочем, были неверны: вместо апрельского числа там стояло 1 мая 1965 года — пятая годовщина моего полёта.
Уж это-то, я совершенно уверен, управлению хотелось отмечать меньше всего.
Из моего рассказа, вероятно, и так видно, что я терпелив — необычайно терпелив — и был таким всегда. Иные сочтут это достоинством, я же считаю недостатком. Но такой уж я есть, и, как ни старался, переделать себя не сумел.
На время я отложил мысли о книге. Работа, семья, друзья и без того занимали всё моё время. Да и добрая часть воспоминаний была не из приятных. Переживать их заново мне не хотелось.
И никому, даже наедине с самыми потаёнными мыслями, не хочется признавать, что его использовали.
Между тем книги об истории с U-2 продолжали выходить, и среди них — «Искусство разведки» Аллена Даллеса, «Харпер энд Роу», 1963, где рассказано, как была разоблачена русская бомбардировочная мистификация; и «Анатомия шпионажа» Рональда Сета, «Э. П. Даттон», 1963, где полёты U-2 рассмотрены на широком поле всей добычи разведывательных сведений.
В своей главе об истории с U-2 Сет сделал то, чего не сделали очень многие: он изучил показания на суде. И заключил: «В самом деле, на всём протяжении процесса [Пауэрс] держался с достоинством и твёрдостью, каких у иного другого могло бы и не найтись. Пауэрсу худо служили решительно все: и президент, и другие, кому следовало бы понимать больше; и негодные разведывательные сведения, заставившие его поверить в свою неуязвимость; и попытки перед самым судом обвинить русских в том, что ему промыли мозги или опоили его».
Особенно любопытна была книга Лаймана Б. Киркпатрика «Настоящее ЦРУ», «Макмиллан», 1968, — тем, что в ней приоткрывалось, что творилось во внутренних покоях управления, когда там поняли, что до Будё я не долетел. По словам Киркпатрика, бывшего исполнительного директора Центрального разведывательного управления, это вызвало «один из самых бурных переполохов, какие я видел за всю свою службу в федеральном правительстве».