Рассказ Киркпатрика не вовсе лишён укоров в том, как велось это дело. С удивительной сдержанностью он замечает: «Довольно очевидно, что тот отдел ЦРУ, который отвечал за легенду прикрытия, продумал дело не слишком тщательно». И продолжает: «Насколько мне известно, никто ещё не придумал способа быстро уничтожить туго свёрнутый рулон в несколько сот футов плёнки. Даже если бы Фрэнсису Пауэрсу удалось нажать „кнопку уничтожения“, разнёсшую бы самолёт и фотоаппарат, вероятность того, что при тщательных поисках русские нашли бы рулоны плёнки, всё равно оставалась бы весьма высокой».
И всё же в это ошибочное предположение — что самолёт был бы стёрт в порошок, а все улики шпионажа уничтожены — верили, по-видимому, на самом верху, вплоть до самого президента.
Во время сокрушительного заявления Хрущёва Киркпатрик был в Калифорнии. Прижатый репортёрами, он ответил единственное: «Без комментариев». Он пишет: «Позже я с удовольствием узнал, что один из дикторов, разбирая этот случай, назвал моё заявление единственным разумным из всего, что сказало тогда правительство». С этим я склонен согласиться. С точки зрения строго корыстной, допросы дались бы мне легче, если бы разговоров было поменьше.
Киркпатрик заключает: «Создание и применение U-2 было замечательным достижением, и то, что его звёздная роль над Россией окончилась 1 мая 1960 года, не должно затмевать заслуг людей, которые сделали его возможным… Фрэнсис Пауэрс и другие, кто летал на этой машине, тоже вполне заслуживают признания за мужество и умение. Пауэрс держался с достоинством и на допросах, и на суде и не открыл русским ничего такого, чего они не знали бы и без него. По возвращении в Соединённые Штаты в 1962 году, после обмена на Рудольфа Абеля, комиссия под председательством федерального судьи Э. Б. Преттимана до мелочей разобрала его поведение в плену и нашла, что он держался согласно полученным указаниям. ЦРУ его наградило».
Между иными фразами этого абзаца можно уместить целую книгу.
Но самое неожиданное сочинение вышло в 1965 году: «Творя мир. Годы в Белом доме, 1956–1961», «Даблдей», автор — бывший президент Дуайт Д. Эйзенхауэр.
В главе «Встреча в верхах, которой не было» Эйзенхауэр описывает, как получил известие 1 мая. Для ясности заметим: бригадный генерал Эндрю Дж. Гудпастер был секретарём аппарата Белого дома и служил связующим звеном между президентом и ЦРУ. Вот этот поразительный отрывок:
«Днём 1 мая 1960 года мне позвонил генерал Гудпастер: „Один из наших разведывательных самолётов, — сказал он, — вылетевший по плану с базы в Адане, Турция, запаздывает и, возможно, потерян“. Я тотчас понял, что это один из наших U-2 и что он, вероятно, был над Россией. Рано утром следующего дня он вошёл ко мне в кабинет, и на лице его дурные вести были вырезаны, как на гравюре. Он сразу перешёл к делу: „Господин президент, из ЦРУ мне сообщили, что разведывательный самолёт U-2, о котором я говорил вчера, всё ещё не найден. Лётчик доложил о погасании двигателя примерно в трёхстах милях в глубине России, и больше от него ничего не слышали. При том запасе горючего, какой у него был, нет ни малейшей возможности, что он ещё в воздухе“».
Двигатель у меня не гас ни разу, и на базу я ничего не передавал. И в ЦРУ это, конечно же, знали.
Теперь стало ясно, почему именно эта версия так широко разошлась. По-видимому, в неё поверил даже президент.
Остаётся возможность, что в книге просто ошибка. Беда воспоминаний глав государств в том, что их часто пишет не один человек. Память у всех разная, время затуманивает подробности. Но именно в этом случае мне говорили, что одному человеку из управления дали отпуск, чтобы он помог подготовить материал для главы об истории с U-2. И если это всё-таки прошло мимо него, тем удивительнее.
Может статься, генерал Гудпастер неверно понял сообщение; а может быть, кто-то в управлении, не желая принимать суровую правду, предположил, что дело могло обстоять именно так. Если так, то и президенту это следовало подать именно как догадку, и только. А поданное как достоверные разведывательные сведения, да ещё с прибавкой «лётчик доложил» для правдоподобия, это уже тяжкое злоупотребление доверием.
В рассказе Эйзенхауэра есть немало признаков того, что о ходе операции «Перелёт» его извещали не обо всём.
«Ещё одной важной особенностью самолёта была его хрупкость, — пишет Эйзенхауэр. — Отсюда шло предположение (на котором настаивали и ЦРУ, и Объединённый комитет начальников штабов), что в случае беды машина попросту рассыплется. Если что-нибудь пойдёт не так, говорили они, Советам никак не удастся заполучить ни целого оборудования, ни — к несчастью — живого лётчика. Предположение было жестокое, но меня уверяли, что молодые лётчики идут на эти задания с открытыми глазами и что движут ими высокий патриотизм, лихая удаль и некоторые выгоды.»