Дорогой Зигурд!
Много времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел тебя стоящим у окна во Владимире, когда меня уводили. Как ни радовался я отъезду, мне было очень горько, что ты остаёшься за этими унылыми стенами.
Ты, конечно, слышал, что меня обменяли на советского разведчика полковника Рудольфа Абеля. А вот о том, что было после моего освобождения, ты, вероятно, знаешь немного.
Одно из моих нынешних занятий — я пишу историю своей жизни; выйдет она весной будущего года. Работа над ней и перечитывание моего журнала и дневника подняли со дна память о многом, что я старался забыть.
Посылаю это письмо на имя твоих родителей, по адресу, который ты дал мне в ночь перед моим отъездом из Владимира. Если тебе разрешена переписка, я был бы очень рад весточке от тебя. Если адрес окажется верным, я пришлю тебе свою книгу, как только она выйдет. Из неё ты узнаешь обо всём, что случилось с тех пор, как мы виделись в последний раз.
Надеюсь, твои родители здоровы и благополучны. Мне было бы приятно, если бы ты передал им мои наилучшие пожелания и мою самую искреннюю благодарность за помощь и доброту, которые они мне оказывали, пока мы были во Владимире.
Через несколько недель мне пришло уведомление о вручении, которое я просил прислать. Почерк был знакомый; подписал его Зигурд. Ответа до сих пор нет, но мне безмерно легче оттого, что я знаю: он жив и, по всей видимости, уже не в тюрьме.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ЛОС-АНДЖЕЛЕС, КАЛИФОРНИЯ, ЯНВАРЬ 1970 ГОДА
Когда в телевизионной беседе Джеймса Хагерти, пресс-секретаря президента Эйзенхауэра, спросили, какие уроки на будущее можно извлечь из истории с U-2, он ответил: «Не попадаться». Когда о том же спросили государственного секретаря Кристиана Гертера на заседании сенатского комитета по иностранным делам, он выразился лишь чуть иначе: «Не допускать аварий».
Не желая перечить столь высоким особам, позволю себе почтительно заметить: если это все уроки, какие мы усвоили, дело наше плохо.
Пауэрс и Сью с первым изданием книги, 1970 год.
1 мая 1970 года исполнится десять лет со дня «происшествия над Свердловском». Десять лет. Немалый срок, чтобы прятаться от правды. К добру или к худу, десятилетие вышло временем перемен — иногда мирных, чаще нет. Едва ли в мире осталось правительство, какое было в 1960 году. За это время правление в Соединённых Штатах сменилось четырежды, и столько же раз сменился директор Центрального разведывательного управления. Замалчивать обстоятельства истории с U-2 под предлогом того, что они всё ещё засекречены, больше нельзя — тем более когда время сделало слишком очевидным, что «засекречено» в этом случае лишь другое слово для «политически неловко», да и этот предлог уже потерял силу.
Хочется надеяться, что прошедшее время дало нам взглянуть на дело со стороны. Хочется надеяться и на то, что мы достаточно повзрослели, чтобы принять несколько горьких истин.
Первая: мы напортачили, и сильно, — не только во время «кризиса» с U-2, но и задолго до того, как он стал кризисом.
Мы не были готовы к тому, что самолёт может упасть в России. А ведь такая возможность существовала с самого начала программы. Ракета для этого была не нужна: хватило бы простой поломки. Это следовало предусмотреть. Не предусмотрели.
Мы посылали машину, чуть ли не каждая часть которой несла на себе след её государственной принадлежности. Мы нагрузили её оборудованием, где даже случайно уцелевшей части хватило бы как неопровержимой улики шпионского умысла. И поставили на неё подрывной заряд, недостаточный для того, чтобы уничтожить все улики.
Если умысел был лишь в том, чтобы вывести из строя некоторые части аппаратуры, — прекрасно. Но тогда управлению следовало помнить об этих пределах. И следовало допустить, что в иных случаях даже этого может не выйти. Вместо того — если верить воспоминаниям президента Эйзенхауэра — даже президента убедили, будто «в случае беды самолёт попросту рассыплется».
Урок усвоен? Судя по сообщениям о захвате «Пуэбло», на нём были «сотни фунтов» секретных бумаг и никакого простого способа их уничтожить при опасности. Правда, у «Пуэбло» было хоть какое-то оправдание для беспечности: корабль считался неуязвимым в международных водах. У U-2 не было и такого.
Мы сажали в U-2 лётчиков, которым никто толком не объяснил, что делать в случае пленения. Слово «плен» не появлялось ни в их договорах, ни в разговорах с ними. Что до меня, оно прозвучало на наставлении лишь однажды — да и то после того, как я уже сделал несколько полётов над Россией, и лишь потому, что я сам о нём заговорил. Об этом надо было говорить, к этому надо было готовиться, как готовятся ко всякой другой возможной беде. Отмахнуться от задачи не значит её решить.