Может быть, полагали, что для душевного спокойствия лучше, если такие страхи и не возникают. Если так, то, по-видимому, этому же средству поддались и хозяин Белого дома, и многие на верхних этажах ЦРУ: они оказались готовы не лучше лётчиков.
И оставались такими даже тогда, когда всё яснее становилось, что уже недалёк день, когда мы перестанем быть недосягаемыми для ракет на нашей высоте.
Не считаться со всеми имеющимися данными — плохая разведывательная работа. И всё же на протяжении всей истории с U-2 есть признаки, что происходило именно это — и не однажды, а раз за разом.
Если лётчикам был приказ убить себя, лишь бы не попасть в плен, — как, по-видимому, полагали столь многие, вплоть до самого президента, — то лётчикам об этом следовало сказать. И тогда иглу надо было брать с собой не по выбору, а по обязанности; и применение её объявить обязательным, а не оставленным на усмотрение, а наставляющий должен был точно растолковать, чего от нас ждут. Говорить я могу лишь за одного лётчика, но знаю: скажи мне такое — и я либо готов был бы этот приказ выполнить, либо вовсе не пошёл бы в тот полёт.
Мы, лётчики, были к плену не просто не готовы — мы были подготовлены дурно, а это во многих отношениях куда хуже. Совет «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут» был при таких обстоятельствах плох. Может быть, управление и не могло этого предвидеть. Раз уж уделом пленных прежде бывали промывание мозгов, дурманящие средства и пытки, готовить нас к худшему было, пожалуй, разумно. Но я знаю одно: последуй я этим указаниям — и урон Соединённым Штатам был бы неизмерим.
Ещё опаснее во многих отношениях были заблуждения, которые я нёс в себе. Из американских газет, из наставлений, полученных в военно-воздушных силах, из самого тона, взятого управлением, меня приучили верить, будто русская разведка чуть ли не всесильна, будто у КГБ повсюду свои люди, будто «они, вероятно, знают о вас больше, чем вы сами».
Эти заблуждения, как выяснилось, были куда опаснее полученных мною советов. Считая, что русские знают гораздо больше, чем они, вероятно, знали, я вполне мог сказать им гораздо больше, чем требовалось. И то, что сказал я всё же гораздо меньше, чем нам предписывали, тяжести этого не умаляет. Переоценить противника — ошибка не меньшая, чем недооценить его.
Ни разу за всю подготовку в управлении меня не учили, как держаться на допросе. В моём «оправдании» ЦРУ объясняло это тем, что нанимали нас лётчиками, а не разведчиками. Это правда. Но при этом упускается из виду, что мы, хоть и лётчики, рисковали попасть в плен ничуть не меньше любого тайного агента. Нас следовало наставить: каких уловок ждать; какими уловками можно в ответ уйти от вопроса; как лучше выдержать час за часом непрерывного допроса. Такие наставления, я понимаю, не приготовили бы меня ко всему, но помогли бы неизмеримо — хотя бы тем, что дали бы трезвое понятие о том, что возможно при подходящих условиях. Вместо этого мне пришлось выкручиваться на ходу. Вышло лучше, чем я ждал. Но могло выйти и очень скверно.
О тех ошибках, что легенду прикрытия вытащили из папки, не заботясь, отвечает ли она обстоятельствам, а потом держались за неё и тогда, когда её очевидно опровергли, написано много. Но во всех этих попрёках ни разу не была названа одна очень тяжёлая ошибка: самим лётчикам никогда не сообщали, какова будет легенда. Мне не только ничего не сказали — я даже не был уверен, что легенду вообще выпустят. Очень может быть, что никакая легенда к этим обстоятельствам и не подошла бы: та, что я сочинил на ходу, рассыпалась в тот миг, когда внесли мои карты и рулоны плёнки. Но было бы куда легче хоть немного знать, какую историю рассказывают в мире за стенами тюрьмы.
Во многом переоценив русских, мы вместе с тем недооценили их в единственной области, где они бесспорные мастера, — в пропаганде.
В книге «Творя мир» президент Эйзенхауэр писал: «Из всех причастных я был единственным начальствующим лицом, кто настойчиво повторял: если хоть один из этих самолётов упадёт на советской территории, по миру прокатится волна возбуждения, доходящего чуть ли не до паники, подогретая обычными советскими воплями о неправде, несправедливости, нападении и жестокости. Остальные, кроме моих ближайших сотрудников и г-на Бисселла, со мной не соглашались. Государственный секретарь Даллес, например, говаривал со смехом: „Если Советы когда-нибудь и захватят такой самолёт, они, я уверен, ни за что в этом не признаются. Признаться — значит признать заодно, что мы годами летали над их территорией, а они, Советы, ничего не могли с этим поделать“».