Государственный секретарь Даллес не угадал. Но мог бы и угадать. Хуже всего не то, что он ошибся, а то, что мы не были готовы ни к какому другому обороту. Мало того: и получив свидетельства обратного, мы отмахнулись от них, потому что они не укладывались в наши предубеждения. Мы принимали желаемое за действительное — точно от одного желания что-то может стать правдой.
В Вашингтоне, я совершенно уверен, многие надеялись, что лётчик погиб. Утверждение это, я понимаю, сильное, но через десять лет глупо и дальше отрицать очевидное. И легенда прикрытия, и весь наш казённый тон в дни с 1 по 7 мая строились на этом допущении. А ведь возможность того, что я жив, была с самого начала — и её не желали замечать.
Вернувшись в Соединённые Штаты, я с изумлением узнал, что 5 мая — за два дня до того, как Хрущёв объявил о моём пленении, — государственный департамент получил телеграмму от посла Томпсона из Москвы, предупреждавшую о слухе, будто лётчик жив и в руках у русских. Сообщение было неподтверждённое — пьяная похвальба советского чиновника на дипломатическом приёме. Но кого-нибудь в нашей разведке оно должно было насторожить. Вместо этого мы продолжали расписывать легенду, слепо шагая в расставленную Хрущёвым ловушку.
Это была на редкость односторонняя шахматная партия: Хрущёв объявлял ходы, а Соединённые Штаты не смотрели на доску.
Теперь я думаю, что версия, будто я снизился, была намеренной утечкой. Думаю и то, что кто-то в управлении, отчаянно стараясь оправдать решение послать самолёт, помог ей укрепиться. Если машина сошла на меньшую высоту и там её сбили — значит, просто не повезло, и никого в управлении винить нельзя.
Упорство, с каким люди — и правительства — держатся за раз усвоенную мысль даже вопреки подавляющим доказательствам обратного, поистине невероятно. И особенно когда оно проявляется в учреждении, чьё дело — собирать и оценивать сведения.
Даже после того как меня отдали под суд, в управлении находились те, кто продолжал надеяться, что на скамье подсудимых стоял не Пауэрс, а кто-то другой.
Оглядываясь назад, я подозреваю теперь, что решение сделать меня козлом отпущения хотя бы отчасти вызвано было чьей-то досадой: оставшись в живых, я доказал, что они неправы.
Были и другие причины, и хотя я, признаюсь, наблюдатель отнюдь не беспристрастный, эти причины, по-моему, стоит рассмотреть — ради того, что они могут прояснить в истории с U-2.
Хотя само выражение появилось много позже и по другому поводу, в самом прямом смысле «пропасть недоверия» родилась из тех взаимно противоречивых казённых заявлений, что посыпались после того, как U-2 был сбит.
Пропасть между тем, что правительство знало, и тем, что оно говорило американцам, существовала, разумеется, давно. Но впервые народ понял, что ему лгали, что собственное правительство обманывало его умышленно. И, что хуже, правительство на этой лжи поймали и выставили дураком на глазах у всего света. Одним из долгих последствий стало недоверие к казённым заявлениям — о чём говорит и то, что общество не приняло ни доклада комиссии Уоррена, ни заявлений о войне во Вьетнаме, ни казённой версии дела «зелёных беретов».
Но самым скорым последствием был гнев; а гневу нужен был выход, нужен был виноватый.
Многие бранили президента Эйзенхауэра за небывалое признание, что шпионаж разрешил он сам. Загнанный Хрущёвым в угол, поставленный перед выбором между этим и признанием, что он не хозяин собственному правительству, поступить иначе он, по правде, почти не мог. И всё же я лично считаю, что президенту делает честь то, что он выбрал именно это, а не один из «лёгких выходов» — например, не сделал козлами отпущения Аллена Даллеса или «Ньюмана» с Пауэрсом.
Другие нашли себе иную мишень. Вслед за русскими они сделали символом лётчика. Свалить вину на одного человека — как поступил член палаты представителей Кэннон, предположив, что дело в «каком-то душевном изъяне» лётчика, — было куда легче, чем принять неприятную истину: вину придётся делить очень многим.
Впечатление, будто я «рассказал всё», убеждённость, будто я нарушил приказ, отказавшись убить себя, и мои слова на суде о том, что я «сожалею», прибавили этому осуждению веса.
Пока я сидел, у ЦРУ были веские и основательные причины ничего не делать, чтобы эти впечатления рассеять.