После моего возвращения домой дело обстояло иначе.
Козёл отпущения, по словарному определению, — это тот, кого заставляют нести вину за других или страдать вместо них.
А назначение козлов отпущения — ещё и способ не смотреть правде в глаза.
Вот, на мой взгляд, некоторые из ошибок, сделанных в истории с U-2. Я излагаю их здесь не затем, чтобы оправдать собственное поведение, и не затем, чтобы задним числом умничать (для этого уже поздновато — спасибо восьмилетнему запрету на эту книгу). Не хочу я и присоединяться к тем, кто рад бы свалить на Центральное разведывательное управление все наши беды. Такая простота — лишь ещё одно обличье всё того же поиска козла отпущения. Я верю в цену точных, верно оценённых сведений. Их нехватка, твёрдо убеждён, — одна из величайших опасностей для нашего государственного устройства в наш термоядерный век. ЦРУ — важнейшая часть нашей разведки. Подрывать его я вовсе не желаю.
Но это не значит, что я не хотел бы, чтобы оно работало лучше. Попрёки мои суровы, но, по-моему, и справедливы, и небесполезны. Для ЦРУ они не должны быть новостью: почти то же самое я говорил и на опросах по возвращении, и работая в учебном отделе. Быть может, напрасно, но я надеялся, что кое-какие из этих уроков к нынешнему дню уже усвоены.
Сказав это, хочу столь же ясно сказать и другое: я одобряю не всё, что ЦРУ сделало. Нехватка точных сведений — быть может, и одна из величайших угроз нашему существованию, но не единственная. Порой, торопясь к цели, мы забываем, ради чего к ней шли. Было бы горько, если бы, оберегая своё государство, мы забыли, что основано оно на мысли о ценности отдельного человека.
Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1959 год.
Таковы некоторые тёмные стороны истории с U-2. Но во всём этом деле есть, по-моему, и сторона светлая.
В истории немало поворотов; история с U-2 была одним из них. Никогда больше мы не смотрели на мир прежними глазами. Никогда больше мы не были столь простодушны.
Когда мой U-2 сбили, вместе с ним рухнуло несколько наших самых заветных иллюзий: будто Соединённые Штаты слишком благородны, чтобы прибегать к постыдным вражеским приёмам шпионажа; будто мы неспособны действовать в свою защиту, пока на нас не напали.
Не уверен, что потеря так уж велика.
Как народ мы, американцы, в мае 1960 года и в последовавшие дни немного повзрослели. Как всякое взросление, порой это было больно.
И всё же, подозреваю, у многих известие о том, что мы приглядываем за Россией, вызвало чувство, схожее с тем, какое испытал я в 1956 году, узнав об операции «Перелёт»: гордость, что Соединённым Штатам хватило ума задумать и провести разведывательное дело такой дерзости и важности; облегчение, что мы не проспали, не оказались совсем безоружны.
Склонен я согласиться и с Филипом М. Вагнером, писавшим в июньском «Харперс» за 1962 год, что признание президента Эйзенхауэра в том, что Соединённые Штаты занимаются шпионажем, «имело ряд благотворных последствий».
«Во-первых, оно разом вызвало уважение к американской разведке, какого в Европе прежде не было. Такое же уважение оно вызвало и в России. Оно же заставило круто пересмотреть оценки американской военной мощи, а такие оценки сильно влияют на ход дипломатии. Если мы сумели сохранить в тайне это, то какие ещё тайны мы, быть может, храним? Так ли мы слабы, как многие уверяли? Пожалуй, нет. Оно повлекло за собой и другие пересмотры. U-2 был убийственным отзывом о мнимой неуязвимости русской противовоздушной обороны».
Не уверен я и в том, что иные из тёмных сторон не окажутся полезны. Не так уж плохо, что мы стали с подозрением относиться к побуждениям, стоящим за иными правительственными заявлениями; что мы спрашиваем себя, скрывают ли те или иные сведения от общества ради «государственной безопасности» или по чисто политическим соображениям; что выборным нашим начальникам порой приходится оправдывать свои поступки перед теми, кого они представляют; что мы требуем от должностных лиц — хотя и не всегда добиваемся — большей честности.
Иначе выйдет то правление, какое мы видим в Советском Союзе, Венгрии, Чехословакии, коммунистическом Китае и других местах.
После истории с U-2 шпионаж завоевал в Соединённых Штатах такое признание, что стал чуть ли не всеобщим поветрием. Начавшись с того, что Америка открыла для себя романы Иэна Флеминга о Джеймсе Бонде и телевизионные представления вроде «Я — шпион», дело дошло до куда более правдивых романов Джона Ле Карре и других.
В 1960 году, в первых легендах прикрытия после того, как U-2 был сбит, Соединённые Штаты отрицали, что занимаются столь неприглядным делом, как шпионаж.