Кроме патронов в магазине, в ранце лежало ещё около двухсот штук.
Только в сентябре я выполнил свой первый вылет на радиотехническую разведку вдоль границ России: специальная аппаратура слушала и записывала частоты советских радиолокаторов и радиостанций. Маршруты таких полётов менялись. Обычно мы шли из Турции на восток вдоль южной границы Советского Союза, над Ираном и Афганистаном, до Пакистана и обратно. Летали и вдоль Чёрного моря, а иногда на запад до самой Албании, но никогда не углублялись, держась мористее, над международными водами. Наш участок был южным сектором русского периметра; северный и западный, надо полагать, закрывала группа U-2 в Германии.
Поскольку эти «подслушивающие» вылеты со временем стали делом довольно обыденным, их значение принято было преуменьшать, но во многом они стоили пролётов: добытые данные позволяли Соединённым Штатам точно определять, скажем, расположение советской противовоздушной обороны и оценивать её действенность.
Особенно занимали нас советские пуски ракет. Почему-то многие из них приходились на ночь, и с нашей высоты зрелище нередко было великолепное: небо озарялось на сотни миль. Когда пуск удавался.
Многие ракеты так и не уходили со стола, а иные взрывались сразу после старта.
Но «неудач» не бывало.
Когда Соединённые Штаты готовили крупный пуск, о нём трубили заранее, вплоть до прямой трансляции. И если он проваливался, об этом узнавал весь свет. Русские же о своих пусках сообщали только задним числом, да и то лишь об удачных и лишь когда это было им на руку. В итоге выходило, что у Соединённых Штатов сплошные провалы, а у России — ни одного.
Мы, благодаря своим полётам, знали, как обстоит дело на самом деле.
Разведданные о пусках ракет были у нас тогда превосходные. Мы знали за несколько дней, когда назначен очередной. Своих источников разведка с нами не обсуждала, но мы догадывались, что при прослушивании — и с U-2, и с наземных постов — мы ловим сам предстартовый отсчёт, занимавший в те годы несколько суток.
Аппаратура, которую мы брали в такие вылеты, была весьма хитроумной. Один блок включался сам, едва в эфире появлялась частота пуска, и собирал все команды, передававшиеся ракете. Ценность этого для наших учёных была очевидна.
На всех таких полётах действовало непреложное правило: не углубляться, даже случайно. Когда приходило время пересечь границу и нарушить русское воздушное пространство, это делалось ради дела.
Хватало и других полётов, в том числе метеорологических. Куда больше чем прикрытие, они дали множество прежде недоступных сведений о состоянии атмосферы. Случалось нам — например, после советского ядерного испытания — брать и пробы воздуха. Собранное вместе с прочими данными позволяло определить тип взрыва, его место, мощность, характер выпадений и так далее.
Впрочем, из-за нашего положения относительно господствующих ветров этим мы занимались меньше, чем U-2, летавшие над Аляской, а позже над Японией и Австралией.
Были и другие «особые» задания.
Работа была важная, мы это знали. Но не та, ради которой нас сюда прислали.
Быт в Инджирлике мало отличался от уотертаунского, с одним существенным изъяном: кормили куда хуже.
Жили опять же в вагончиках, по два пилота на вагончик. В каждом крохотная гостиная, кухонька, ванная и две кровати — маленькая и средняя (жребий выпал мне). На базе был маленький военторг, но товару в нём почти не бывало. Иногда, для разнообразия, мы выбирались вечером в Адану — выпить и поужинать. Безопасно поесть можно было в одном-единственном месте, в ресторане над гостиницей. Рассказов о перерезанных глотках и грабежах ходило довольно, так что по улицам ночью мы почти не бродили, а если и бродили, то группой.
И всё-таки без острых случаев не обошлось. В сотне миль от Аданы течёт, должно быть, одна из лучших форелевых рек на свете. В одной такой поездке — которую я, к счастью, пропустил — наши проснулись и обнаружили, что ночью их навестили курды, кочевники, что бродят по дуге от Персидского залива до Турции. Воры отменные, они унесли не только снасти, фотоаппараты, снедь и одежду, но и одеяла с моих приятелей. По счастью, во время налёта никто не проснулся: к человеческой жизни курды относятся весьма легко.
Как-то под вечер я увидел в миле-другой от базы один из их караванов — цепочку примерно из сотни верблюдов, шедшую по гребню и вычерченную на фоне заката. Ожившая древняя Персия, разительный контраст нашей электронике двадцатого века.