После последнего перед вылетом разбора погоды офицер разведки спросил, не хочу ли я взять ампулу с цианидом.
Я покачал головой. Не из каких-то глубоких соображений, а по причине, которая задним числом звучит глуповато: я боялся, что ампула раздавится в кармане, и не хотел рисковать случайным прикосновением.
Самолёт уже стоял на полосе.
Костюм был так неповоротлив, что подняться по стремянке в кабину мне помогали. Внутри, как всегда, было тесно. Двигаться почти негде.
Стремянку откатили, и я запустил двигатель. У U-2 свой, ни на что не похожий звенящий вой; сколько ни слышь — он всякий раз меня будоражил. На этот раз к волнению примешивалась тревога.
Проверив давление масла, топлива и гидравлики, температуру газов за турбиной, обороты, я закрыл фонарь, запер его изнутри и включил наддув.
По сигналу я тронулся по полосе; «пого» отвалились в тот самый миг, когда машина оторвалась от земли. Через несколько мгновений начался крутой стремительный подъём и продолжался, пока база не превратилась в крошечное пятнышко внизу.
Выйдя на заданную для этого полёта высоту (она всякий раз была своя), я перешёл в горизонтальный полёт.
Время от времени я проверял приборы, сигнальные лампы и указатели, часы на приборной доске.
Ровно через тридцать минут после взлёта я потянулся к кнопке передатчика.
До России было слишком близко для голосовой связи, и мы придумали код.
Если всё шло хорошо и я намеревался продолжать полёт, полагалось дважды щёлкнуть тангентой.
Я ещё оставался в зоне слышимости, и на базе это должны были принять.
В ответ они щёлкали один раз — принято, действуй по плану. Или три раза — вылет отменён, немедленно разворачивайся и возвращайся.
Это была последняя связь до моего возвращения.
Я щёлкнул дважды.
Спустя мгновение в ответ раздался одиночный щелчок.
Я продолжил полёт, пересёк турецкую границу между Чёрным и Каспийским морями и вошёл в воздушное пространство России.
Глава вторая
Рельеф внизу не менялся резко, и всё же, стоит пересечь границу, как разницу чувствуешь сразу. Во многом это было воображение, но менее настоящим от этого не становилось. Сознание того, что внизу есть люди, которые собьют тебя, если сумеют, рождало странное напряжение. Я никогда не воевал; возможно, там то же самое. Но, думаю, нет. В бою знаешь, с чем имеешь дело. Здесь тебя тревожит неизвестное. Изводит именно незнание.
Знали ли они вообще, что я здесь, наверху? На такой высоте U-2 с земли не разглядеть, а над девятью десятыми земной атмосферы условия таковы, что инверсионный след обычно не образуется. Что до русских радиолокаторов, к их возможностям мы тогда относились скептически и сомневались, что они вообще нас на такой высоте достанут.
Не пытаются ли они прямо сейчас меня сбить? Обзор из U-2 невелик. Вперёд и в стороны видно на многие мили, а чтобы посмотреть прямо вниз, надо пользоваться визиром — чем-то вроде перевёрнутого перископа. Ни в воздухе, ни на земле я не замечал ничего. Ни следа ракет. Ни инверсионных полос от истребителей. Ничего похожего на необычное оживление.
По счастью, пилотирование и работа по заданию занимали тебя целиком. Проверить обороты, температуру газов за турбиной, компас, лампы пожарной сигнализации, авиагоризонт; неотрывно следить за скоростью, которая всегда на грани; выходить на советские радиостанции; вносить поправку на снос; щёлкать тумблерами — всё это были вещи ясные и отчётливые. Вот это и была действительность. Но тревога никуда не девалась — как калька поверх карты.
И не денется — ни в этом пролёте, ни во всех следующих.
К возвращению на базу ты был вымотан и телом, и душой. Ты уверял себя, что это оттого, что двенадцать часов провёл в шлеме, дыша чистым кислородом, и десять — в тугом костюме в тесной кабине.
Но дело было не только в этом.
Как я вскоре узнал, напряжение доставалось не одним только тем, кто был в пролёте. Каждый раз, когда машина находилась в воздухе, в эскадрилье менялся сам воздух. Люди делали своё дело как обычно, но говорили меньше. Пропадали добродушные подначки, пропадала возня. Фразы делались скупыми, рублеными. Становилось тише. Все ждали. Час за часом молчаливое напряжение росло. Навигация на U-2 была так точна, что ты знал почти до минуты, где сейчас должна быть машина, и мог почти в точности рассчитать, когда она появится на экране локатора. Но от этого ожидание, особенно в последние минуты, делалось только мучительнее.
Вернувшийся лётчик об этом и не догадывался — до следующего раза, когда сам оказывался среди ожидающих.