Едва он касался полосы, эскадрилья взрывалась работой.
Пока пилота расспрашивали после вылета, разгружали аппаратуру, плёнку и магнитную ленту бегом несли в фотолабораторию. Проявив плёнку, снимали копию с негативов. Ленту тоже переписывали. Один комплект плёнок и лент отправляли самолётом в Соединённые Штаты для изучения.
Дублирование было необходимо: если бы курьерский самолёт разбился, вылет всё-таки не пропал бы даром.
Изредка плёнки показывали и пилотам, но нечасто. И насколько важен был тот или иной вылет, нам обычно тоже не говорили. Но признаки были. Когда управление не желало ждать отправки плёнок в Вашингтон, а присылало дешифровщиков, чтобы те смотрели снимки прямо с проявки, мы понимали: ищут нечто из ряда вон. А когда позже на базу зачастили «шишки» — и военные, и штатские, — они прятали свой восторг хуже, чем люди из управления. По их лицам часто можно было понять, что случился крупный прорыв.
Один такой случился в конце 1956 года, хотя о том, чем всё обернулось, нам рассказали много позже.
В Соединённых Штатах в военных и парламентских кругах давно кипел спор: сколько сил обороны отдать бомбардировщикам, а сколько ракетам. Речь шла не только о том, чтобы «не отстать от России» по силе ответного удара; на кону было и то, отвечает ли наша оборона настоящей угрозе.
Немало данных говорило за то, что русские сделали ставку на тяжёлые бомбардировщики, в частности на машину, схожую с американским В-52. В День авиации в июле 1955 года над Москвой устроили грандиозное воздушное представление. Волна за волной эти самолёты шли над трибунами — в количестве куда большем, чем полагала наша разведка. Из других источников по всей России приходили подтверждения: тут видели эскадрилью, там ещё одну.
U-2 показали, чем было это «наращивание бомбардировочного парка» на самом деле: тщательно поставленной мистификацией, которая уже обошлась Соединённым Штатам в миллионы долларов, а со временем могла стоить и миллионов жизней.
Эскадрилья этих машин существовала одна-единственная, и она периодически возникала там, где её вернее всего заметили бы западные наблюдатели. Что до воздушного парада, теперь предполагали, что, пройдя над трибунами, те же самолёты уходили из виду, делали круг и возвращались снова и снова.
U-2 открыли и куда больше. Накопленные данные доказывали: пока Соединённые Штаты усердно клепали бомбардировщики, русские перенесли главное усилие на ракеты. А по снимкам стартовых позиций и прочим сведениям — вроде добытых в вылетах на радиотехническую разведку — американская разведка сумела определить, как далеко ушла советская техника и в разработке ракет, и в их производстве.
Крупица за крупицей, вылет за вылетом U-2 пробивали и разгоняли туман неведения, который десятилетиями делал Советский Союз тёмной, призрачной страной, и впервые складывали связную картину военной России — до аэродромов, атомных производств, электростанций, нефтехранилищ, верфей подводных лодок, арсеналов, железных дорог, ракетных заводов, стартовых позиций, радиолокационных постов, промышленных узлов, средств ПВО. Много позже газета «Нью-Йорк таймс» назовёт пролёты U-2 «самым успешным разведывательно-шпионским проектом в истории», а Аллен Даллес, возглавлявший в те годы Центральное разведывательное управление, заметит, что U-2 «добывал сведения быстрее, точнее и надёжнее, чем это мог бы сделать любой агент на земле. В известном смысле сравниться с ним могло бы только получение технических документов прямо из советских учреждений и лабораторий. U-2 поднял научную разведку на новую высоту — и не в одном лишь смысле».
Пилотам U-2 такой общей картины не показывали. Нам доставались лишь проблески.
Но и их хватало, чтобы понимать, насколько важно то, что мы делаем.
И чем при этом рискуем.
Главного вопроса по-прежнему никто не задавал.
Возвращаясь с одного из «особых» заданий, я получил записку от полковника Перри. Вымотанный, всё ещё мыслями в только что законченном полёте, я не мог в ней разобраться даже после нескольких прочтений.
Полковник объяснил мне сам, и в голосе его радости не было.
— Ваша жена звонила по вашингтонскому телефону, который вы ей дали, Пауэрс. Сообщила, что летит в Афины и намерена во что бы то ни стало с вами увидеться.
В управлении не хотели, чтобы она находилась поблизости. Но приказать ей вернуться домой не могли. Уговаривать предстояло мне.
Однако Барбара уже всё решила и отступать не собиралась. Она останется в Афинах и найдёт работу. Никакие мои слова её не переубедили бы.