Барбара, когда хотела, умела быть весьма убедительной. А меня и без того тянуло согласиться.
Вопреки предостережению Коллинза, наутро за кофе только об этом и говорили. Несколько пилотов уже отказались — из-за разлуки с семьёй. Остальные, включая меня, не определились, но сгорали от любопытства.
Догадки о характере работы были столь же разнообразны, сколь и нелепы. Но это оставались догадки. Коллинз дал нам ровно столько, чтобы раззадорить любопытство. Не больше.
В тот же день я позвонил и договорился о новой встрече — на вечер.
По дороге в мотель я размышлял об этих беседах. Хотя главной причиной столь необычной обстановки была, по-видимому, секретность, я не сомневался: психологический эффект Коллинз с товарищами тоже учли. Вечер, непривычное место, всё в стороне от обыденной рутины — это будоражило.
Но загадок с меня было довольно. В этот вечер я твёрдо решил получить внятные ответы.
Коллинз их дал. Даже больше, чем я рассчитывал, и без всяких расспросов.
Он начал с того, что он и двое остальных — сотрудники Центрального разведывательного управления. Если меня примут, работать я буду по контракту с этим ведомством.
О Центральном разведывательном управлении я не знал ничего, кроме того, что это сверхсекретная государственная служба, которую чаще всего называют по первым буквам — ЦРУ.
Впечатление это на меня произвело, но виду я старался не подавать.
Что до ВВС, продолжал Коллинз, то, если по окончании контракта я захочу вернуться, всё будет устроено так, чтобы я ничего не потерял — ни выслуги в звании, ни стажа к пенсии. Короче говоря, я вернусь в том же звании, что и мои однокашники, а время в ЦРУ зачтётся как служба.
Теперь конкретика. Во-первых, меня переучат на совершенно новую машину —
Для лётчика, влюблённого в полёты, — а я был именно таким, — мало на свете слов волнительнее. Но Коллинз нашёл ещё.
— на самолёт, который поднимется выше, чем поднимался хоть какой-нибудь самолёт до него.
Тут меня было уже не удержать.
На время подготовки в Соединённых Штатах мне положили полторы тысячи долларов в месяц. По прибытии за границу сумма возрастала до двух с половиной тысяч.
Я так опешил, что не нашёлся с ответом. Даже с боевыми надбавками это было куда больше всего, на что я мог рассчитывать в ВВС; почти столько же получал командир пассажирского лайнера!
Коллинз, похоже, прочёл мои мысли — что я прикидываю, какая же работа требует такой оплаты.
— Как только закончите подготовку, вас отправят за границу. Отчасти ваша работа будет состоять в разведывательных полётах вдоль границ России: чувствительнейшая аппаратура на борту будет перехватывать сигналы радиолокаторов и радиостанций.
— Но это лишь часть, — продолжал он. — Главная ваша задача — летать над Россией.
Ошеломлённый, я слушал, как он рассказывает: во время этих «пролётов» специальные фотоаппараты будут снимать русские оборонительные рубежи, стартовые позиции ракет, дислокацию войск…
Трудно передать, что я почувствовал в ту минуту. Я принадлежал к тем — а таких, полагаю, было немало, — кто считал холодную войну самой настоящей войной, с настоящими целями, и кто видел, что после патовой ничьей в Корее свободный мир эту войну проигрывает, отдавая коммунизму страну за страной.
Известие о том, что правительство Соединённых Штатов задумало столь смелую и дерзкую разведывательную операцию, изрядно вернуло мне веру в его бдительность.
Я был поражён. И безмерно горд — не только тем, что меня выбрали для такого дела, но ещё больше самой своей страной: у неё хватило духу и решимости сделать то, что она считала необходимым и правильным.
Коллинз говорил дальше. Огромные пространства России оставались тёмным пятном. После Второй мировой за Уралом выросли исполинские промышленные и военные комплексы — целые города, которых не видел ни один чужой глаз. Кроме скудных сведений, поступавших изнутри Советского Союза, узнать, что Россия готовит в военном отношении, на что она способна и к чему нам надо быть готовыми, если начнётся война, было неоткуда. Ко времени Пёрл-Харбора мы хотя бы примерно представляли себе военную мощь Японии. С Россией всё обстояло иначе. После того как Советы отвергли предложенный президентом Эйзенхауэром в 1955 году план «Открытого неба», и была задумана операция «Перелёт» — чтобы восполнить этот пробел.
— Что вы об этом думаете теперь? — спросил он.
— Я в деле. Ни за что на свете такого не упущу. Я всю жизнь мечтал о чём-нибудь подобном!
И это не было преувеличением. Попроси меня об этом просто как лётчика ВВС, на добровольных началах, мой пыл и готовность не убавились бы ни на йоту.