Странно, но ещё до границы у меня было чувство, что они знают о моём приближении.
Любопытно, каково сейчас русским: знать, что я здесь, наверху, и не мочь ничего с этим поделать. Догадаться было нетрудно.
Четыре года U-2 летали над СССР. Бо́льшую часть этого времени, если не всё, советское правительство о нашей работе знало. И даже пожаловаться не могло: пожаловаться значило признать, что помешать нам оно не в силах. Я представлял себе их бессильную злость и ярость. И, представив, разом растерял благодушие.
Впереди, милях в тридцати к востоку от Аральского моря, лежал космодром Тюратам — стартовая площадка большинства важных советских пусков, и ракетных, и космических.
Мы бывали в этом районе не впервые, да и главной целью нынешнего полёта он не был. Но раз уж я оказывался поблизости, его включили в маршрут. Из-за высоких грозовых облаков саму стартовую позицию я не разглядел, зато видел изрядную часть окрестностей. Я включил фотоаппараты. Кое-что добыть удалось, хотя и не всё.
Облака снова сомкнулись и держались сплошняком, пока часа через три полёта не начали редеть; я разглядел клочок земли и город. Радиокомпасом поймал местную станцию. Насчёт неё разведка предупреждала, что данные могут быть неточны: позывной, частота или и то и другое. Позывной оказался неверен, частота верна. Я снова чуть отклонился от курса и снова довернул.
Милях в пятидесяти южнее Челябинска облака кончились. Слева открылся прекрасный вид на Урал. Некогда рубеж между Европой и Азией, горами эти горы были невысокими. Вершины ещё лежали в снегу, а по обе стороны земля зеленела. В России стояла весна. И день был чудесный; вернувшись на курс и оставив облака позади, я немного отошёл.
Как и следовало ожидать, именно тут 360-й повёл себя непредсказуемо. Автопилот забарахлил и стал задирать нос машины. Чтобы это унять, приходилось его выключать, заново триммировать самолёт и несколько минут вести его вручную. Включённый снова, автопилот работал минут десять-пятнадцать, а потом опять уводил управление тангажом в крайнее положение «на кабрирование». Долго машина такого не выдержала бы. Я повторил всё сначала. С тем же итогом. На этот раз я оставил автопилот выключенным.
Значит, если идти дальше, вести самолёт весь остаток пути придётся руками.
Случай был из тех, когда задание прекращают, и надо было решать: разворачиваться или продолжать. Часом раньше решение вышло бы само собой — я бы вернулся. Но я забрался в глубь России больше чем на тысячу триста миль, худшая погода осталась позади, а впереди видимость была отличная.
Я решил идти дальше и сделать то, за чем послан.
Работы и без того хватало: вести навигацию, считать фактическое и расчётное время выхода в точки, включать тумблеры где положено, не спускать глаз с приборов, чтобы сверху не залезть за предел по числу Маха, а снизу не свалиться, — да ещё и колебания скорости били по расходу горючего. А теперь, когда самолёт надо было вести руками, не хватало ещё пары рук.
Заметив огромную нефтебазу, я отметил её на карте. Увидев большой комплекс построек — то ли военных, то ли заводских, — тоже записал, приписав «крупный объект», чтобы не забыть на разборе.
Впереди был Свердловск. Прежний Екатеринбург, где в 1918 году большевики расстреляли царя Николая II с семьёй. Когда-то захолустное селение в стороне от русской жизни, за последние годы город с округой разросся так же баснословно, как Южная Калифорния. Теперь это был крупный промышленный узел, и интерес к нему был особый; я щёлкнул нужными тумблерами.
До того ни один U-2 над этим районом не проходил.
За Свердловском маршрут вёл меня на северо-запад, к Кирову, а оттуда на север — на Архангельск, Кандалакшу, Мурманск и, наконец, на норвежское Будё.
Милях в тридцати-сорока юго-восточнее Свердловска я довернул влево на девяносто градусов, вышел на курс и лёг на следующую съёмочную линию, которая проходила над юго-западной окраиной города.
Шёл ровно четвёртый час полёта.
Заметив аэродром, которого не было на карте, я его отметил. Маршрут вёл прямо над ним.
После разворота полагалось записать время, высоту, скорость, температуру газов за турбиной и показания двигательных приборов. Я как раз их записывал, когда вдруг раздался глухой удар, машину толкнуло вперёд, и кабину и небо залила огромная оранжевая вспышка.
Время нас нагнало.
Вжатый в кресло, я сказал: «Господи, вот теперь мне конец!»
Оранжевое зарево, казалось, длилось минуты, хотя погасло, вероятно, за секунды. И всё же я успел сообразить, что взрыв был снаружи и, судя по толчку, где-то позади машины.