Проезжая деревню, я знаками показал, что хочу пить. Уже часов шесть-семь я ничего не пил, не ел и не курил. К тому же, будучи уверен, что везут меня в милицию, я хотел оттянуть это как можно дольше.
Мне пришло в голову, что, знай я русский, я мог бы выдать себя за советского лётчика и забрать у них машину. Далеко я бы, наверное, не ушёл — раз известно, что самолёт упал и лётчик выпрыгнул, будут и поисковые группы, и заслоны, — но всё же это было бы лучше нынешнего.
Остановившись у какого-то дома, один из них вошёл и вынес стакан воды. Я с благодарностью выпил, но во рту так и осталось сухо. Я подозревал, что я в лёгком шоке. Меня страшно трясло от напряжения, я смертельно устал. Лётчики на редкость чутки к работе собственного сердца. Моё колотилось — далеко за девяносто ударов в минуту.
Оценить я мог только на глазок. Надеть ремешок поверх высотного костюма трудно, и в полёт я часов не брал. И времени я тоже мог только гадать. Взрыв случился на четвёртом часу полёта. С тех пор прошло почти полчаса.
В Будё меня хватиться ещё не могли.
Один из них предложил мне папиросу. Я взял, заметив на пачке знакомую собаку. «Лайка», — сказал он. Я кивнул: понял. Марку назвали в честь пассажирки «Спутника-2». Сигарета была с фильтром и на вкус очень походила на американские.
В кармане лётного комбинезона у меня лежала пачка «Кента». Я её там и оставил.
Тот, кто отобрал у меня пистолет, вынул его из кобуры и разглядывал. В одно и то же мгновение мы увидели одно и то же: на стволе буквы USA. Я понадеялся, что смысл их ему неведом. Но он пальцем вывел эти буквы по пыли на приборной доске и спросил по-русски то, что могло значить только одно: вы американец?
В багажнике лежал мой ранец. А в нём, кроме прочих легко узнаваемых вещей, — полотнище с американским флагом и надписью «Я американец…» на четырнадцати языках, включая русский. Отпираться было бессмысленно. Я кивнул, и разговор вокруг разом оживился. К счастью, враждебным он не казался. Скорее они поздравляли друг друга с такой знатной добычей.
Дорога была грязная — то ли от весенней распутицы, то ли от недавних дождей, — и нас подбрасывало и заносило на колеях. Мне надо было думать ясно и решить, как вести себя дальше.
Беда была в том, что я оказался совершенно не готов. Я полагал, что, как только станет известно о моём исчезновении, объявят какую-нибудь легенду. К несчастью, нам, лётчикам, никто так и не удосужился сказать, какую именно.
Я решил, что на допросе скажу так: вёл метеорологический самолёт из Пакистана в Турцию, отказал компас, и я, по всей видимости, случайно ушёл не в ту сторону. Что мне поверят, я сомневался — я был больше чем в тысяче трёхстах милях в глубине России, — но другого у меня не было.
К возможности падения нас не готовили вовсе. По-русски я не говорил, обратиться было не к кому. За четыре года работы на управление я лишь однажды получил указание, как быть в случае плена. Да и то оно было вытянуто моими же расспросами и состояло из единственной фразы офицера разведки: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».
Чёрта с два я собирался так поступать. Я не знал, как и удастся ли мне это вообще, но кое-что я твёрдо решил не отдавать им ни за какую цену.
Проехав с полчаса, мы добрались до другой деревни, побольше первой, с мощёными улицами. Позже я узнал, что упал на землю большого совхоза. Вторая деревня была его центром, а здание, куда меня привели, — сельским Советом. Мы остановились у крыльца, один из мужчин вошёл и вывел человека в форме, которого я принял за милиционера. Поставив меня у машины, он бегло обыскал, нашёл и забрал папиросы и зажигалку, но иглы не заметил.
Меня отвели в одну из комнат и знаками велели раздеться. На этот раз обыск был тщательнее — осмотрели даже швы одежды.
Закончив, высотный костюм они оставили себе, а верхний комбинезон вернули. Надевая его, я как бы невзначай провёл рукой по карману снаружи. И нащупал её. Иглу они снова проглядели.
Несколько человек в комнате были в военной форме. Пока один записывал показания задержавших меня, другой пробовал допрашивать меня по-немецки. Я покачал головой. По-английски, по-видимому, не говорил никто.
Приехал врач — к моему удивлению, женщина лет тридцати. Она послушала сердце, проверила пульс; заметив ссадины на правой ноге, смазала их антисептиком. Когда я показал, что болит голова, она дала мне две маленькие таблетки, с виду и на вкус — аспирин.
Может, мне почудилось. Может, я так отчаянно искал хоть какой-то добрый знак, что сам его придумал. Но я был уверен: взгляд её был сочувственным, будто она понимала моё положение и жалела, что не может помочь.