Поодиночке и малыми группами стали приходить люди, неся куски аппаратуры и обломки самолёта. На иных я различал английские надписи — названия фирм, инструкции по обслуживанию, заводские номера.
Внутри у меня всё сжалось. Один нёс катушку семидесятимиллиметровой плёнки.
Та малая доля правдоподобия, что ещё оставалась у моей легенды, в ту минуту испарилась.
Входя, некоторые доставали книжечки и с гордостью показывали их начальству. Их разглядывали и сравнивали. Это была лишь догадка, но я решил, что это партбилеты, а меньшие номера, вероятно, означают, что владелец состоит в партии дольше прочих.
За всем этим обо мне, казалось, почти забыли.
Но я понимал, что выдаю желаемое за действительное. Ещё много звонили по телефону. Чтобы догадаться, о чём, языка знать не требовалось.
Часа через два меня вывели из здания и посадили в военную машину, похожую на наш джип, только чуть больше. Впереди сидели военный водитель и штатский. Меня посадили посредине заднего сиденья, между офицером и солдатом. У солдата на коленях лежало автоматическое оружие с огромным магазином — может, карабин, но больше похоже на автомат. Палец он держал на спусковом крючке. Следом шла вторая машина. Выехав на дорогу, к нам пристроилась и третья.
Иди мой полёт своим чередом, я был бы сейчас часах в двух от Норвегии.
Везли нас в Свердловск. По флагам, транспарантам и толпам на улицах было ясно, что город что-то празднует. Только тут я вспомнил число и то, что Первое мая — коммунистический праздник.
Здание, у которого мы остановились, — трёхэтажное, со строгим каменным фасадом, — было, несомненно, казённым; таким же его узнали бы и в Соединённых Штатах, и в России. Меня провели в людную комнату на втором этаже. И тут ошибиться было нельзя. Решёток на окнах не было, часть людей была в военной форме, часть в штатском, но властности и уверенности в себе у них было куда больше, чем у всех, кого я встречал прежде. Это была какая-то полиция, по всей видимости КГБ. Тогда я не знал о КГБ ничего, кроме трёх букв да того, что это какая-то русская тайная полиция. Позже я узнал о нём куда больше, чем хотел бы. Полное название — Комитет государственной безопасности; нынешний потомок ЧК, НКВД и МВД.
Эти были профессионалы. Последовал ещё один обыск. И на этот раз иглу не проглядели.
Впрочем, нашедший её — один из штатских, к которому остальные явно относились с почтением, — особого интереса не выказал. Бегло осмотрев, он сунул её к себе в портфель.
Я твёрдо решил не выпускать этот портфель из виду.
В ушах у меня по-прежнему звенело. Я сунул в одно палец и потряс головой, пытаясь унять гул.
Один из них протянул руку и сбил мою ладонь вниз.
Это показалось мне ничем не вызванным и разозлило, хотя виду я старался не подавать.
Через несколько минут я снова попробовал продуть уши — и он снова отбил мою руку. Тут до меня дошло: они, верно, опасаются, что у меня в ухе ампула с ядом и я до неё добираюсь.
По тому, как тщательно они осматривали и меня, и мою одежду, было ясно: они рассчитывали найти при мне какой-нибудь яд.
— Вы американец? — спросил один из них.
Услышав вдруг английскую речь, я вздрогнул. Я признал, что да.
По-видимому, он один и владел языком: всякий раз, когда спрашивал кто-нибудь другой, он переводил.
Английский у него был очень плохой.
Как мог убедительнее, я объяснил, что потерял ориентировку и пересёк границу по ошибке.
Было очевидно, что они не поверили ни одному слову.
Да я и не ждал, что поверят. Улики говорили за себя. Среди принесённого из обломков я заметил свои карты, которые, как я надеялся, сгорели вместе с самолётом. Большинство уцелело. Были даже карты, о которых я и не знал, — дубликаты, которые кто-то в Пешаваре заботливо сунул мне в ранец или в машину. На том комплекте, по которому я вёл навигацию, мой маршрут из Пакистана в Норвегию был размечен яснее ясного. И, насколько я мог разглядеть, карты были целы.
И это было не всё. У них были не только обломки машины и содержимое ранца — советские рубли, золотые монеты, часы и кольца, — но и моя дорожная сумка с бритвенным прибором, одеждой и бумажником.
Взять её с собой было ошибкой, понял я. Вот до чего мы обленились. Думая лишь о том, что понадобится мне в Норвегии, я не допускал мысли, что могу туда не долететь. Да и никому другому не пришло в голову меня остановить.
Я попытался припомнить в точности, что было в бумажнике. Карточка министерства обороны, удостоверявшая, что я гражданский служащий министерства ВВС, с правом на медицинскую помощь и на военторг, — и, я был уверен, с указанием части: отряд 10-10; удостоверение НАСА (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса сменило NACA в 1958 году); свидетельства о допуске к полётам по приборам; американские и международные водительские права; карточка воинского учёта; карточка социального страхования; американские, немецкие и турецкие деньги; несколько американских почтовых марок; фотографии Барбары — и ещё бог знает что.