Карточки социального страхования и воинского учёта были выданы в Паунде, штат Вирджиния, американские права — в Джорджии. Уже по одному этому они могли составить обо мне довольно точное представление — если их разведка и без того не знала о пилотах U-2 решительно всего.
Я держался своей истории, как ни была она несостоятельна.
Время от времени я поглядывал на окна без решёток. Перед ними всегда кто-нибудь стоял. Уходил один — его сменял другой. Это были профессионалы. Они знали, как думает арестованный.
Одно в этом допросе тревожило меня особенно. Раз за разом они добивались, чтобы я признал себя военным, а не штатским. Я не понимал зачем. Неужели они полагали, что задача моя была не шпионской? Может, добиваясь от меня признания, что я военный, они хотели доказать, что цель моя не разведка, а нападение, что я, по сути, предвестник американского вторжения в Россию?
Вот тут я и понял, почему управление наняло для этих полётов штатских. Мне было важно доказать им, что я не военный.
Ссылка на карточку, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, не помогла. Слово «гражданский» они пропускали мимо, а за «ВВС» уцепились и твердили его снова и снова. Вот и доказательство, что я военный!
Возможно, это была уловка. Но я думал иначе. То, к чему они клонили, грозило куда худшим, чем правда. Я оставил свою наспех выдуманную легенду и сказал им, что я гражданский лётчик на службе у ЦРУ.
Об этой организации они, похоже, знали. Но их это не переубедило.
За время допроса было немало звонков — и туда, и оттуда. Тон делался всё почтительнее, и я решил, что моё дело поднимают по инстанциям всё выше. После одного из звонков допрос прервали и наскоро посовещались.
Один достал наручники, но, поговорив ещё, сунул их обратно в карман. Кто-то принёс плащ вроде пончо, и переводчик велел мне его надеть. Дождя не было, и я мог лишь предположить, что плащ должен прикрыть мой лётный комбинезон и сделать меня не таким заметным.
Мы спустились, сели в большой лимузин и поехали на аэродром, остановившись у ворот, выходивших прямо на поле. Один из них показал удостоверение, часовой открыл ворота, и мы въехали прямо на полосу, где ждал реактивный пассажирский самолёт. Из машины мы бегом поднялись по трапу, причём один подталкивал меня в спину, чтобы я шевелился быстрее. Едва мы вошли, дверь закрыли, трап откатили и запустили двигатели.
В самолёт со мной сели четверо: переводчик, майор и двое штатских, у одного из которых был портфель с отравленной иглой. Охраны как таковой не было, хотя у майора на поясе висел пистолет.
Я спросил переводчика, куда мы летим; он ответил: — В Москву.
В передней части самолёта мы были одни, наш отсек отделяла от заднего занавеска, но была и стюардесса, и, когда она прошла сквозь занавеску, я увидел других пассажиров и решил, что это обычный рейс на Москву, задержанный до нашего прибытия.
Мне предложили фруктов и конфет, но аппетита не было. Двое коротали время за шахматами. Я поглядывал на пистолет майора, но оставил эту мысль. Даже сумей я его добыть — а кобура была застёгнута, — я бы только осложнил дело.
В самолёте меня не допрашивали, и я был этому рад. Мне нужно было время подумать.
Именно в пути я и решил, как буду держаться на дальнейших допросах. Придумал я это сам и вовсе не был уверен, что выйдет. Но попробовать стоило.
Времени я точно не знал, но понимал, что с моего взлёта прошло больше девяти часов. Мне дадут ещё полчаса — на столько у меня был запас горючего, — а потом всё станет ясно окончательно. Я представлял себе, что творится сейчас у людей в Будё, а как только весть дойдёт — и в Адане.
Я гадал, как и что скажут моей жене и родителям. Тревог у меня хватало — не только за Барбару, но и за мать: у неё было больное сердце.
Я был вымотан так, как, кажется, не выматывался никогда, но заснуть не мог. Жена, родные, люди в Будё и в Адане не выходили у меня из головы.
Думаю, эта тревога за них была способом уйти от мыслей о собственном положении.
Что до будущего, я знал наверняка лишь одно: рано или поздно меня расстреляют.