Глава вторая
Полёт из Свердловска в Москву занял больше трёх часов. Когда остальные пассажиры вышли, меня спешно свели по трапу в ожидавший лимузин.
Вся эта спешка, похоже, была затеяна не столько ради быстроты, сколько ради того, чтобы никто не успел меня разглядеть.
У автомобиля, похожего на «бьюик» прежних лет, на окнах были шторки: изнутри видно, снаружи нет. И снова по обе стороны от меня сели охранники.
Мы ехали с окраины в центр. Добравшись до середины Москвы, остановились перед парой больших железных ворот. Водитель посигналил, кто-то поглядел в глазок, посовещались, ворота распахнулись, и мы въехали во двор. За спиной они закрылись с основательным звуком.
Я был внутри Лубянки, штаб-квартиры КГБ.
Мы стали у охраняемой двери, и меня провели через неё в лифт.
Лифт был необычный, разделённый надвое; задняя, меньшая часть представляла собой металлическую клетку. Меня поставили туда лицом вперёд, и стальные створки сомкнулись в нескольких дюймах от моего лица, оставив меня одного в темноте. Клетка не пропускала ни света, ни звука. Движение лифта я чувствовал, но людей в передней части не видел и не слышал.
Так можно было везти сразу двух заключённых, и ни один не знал о другом.
Я начал сомневаться, точно ли я прошёл в клинике Лавлейса пробы на клаустрофобию.
Из лифта меня повели по длинному, ярко освещённому коридору в маленькую комнату, где снова раздели и тщательно обыскали. Только на этот раз одежду мне не вернули, а выдали двубортный чёрный костюм на несколько размеров больше, бельё, рубашку, носки, ботинки. Всё старое и поношенное. Брюки без ремня, ботинки без шнурков — чтобы не на чем было повеситься.
Оттуда меня привели в большую комнату, где ждали человек десять-двенадцать. Несколько в форме, но большинство в штатском. Что это «шишки», сомнений не было. Любопытно, как безошибочно определяешь старшинство, даже когда званий никто не называет. Меня усадили в торце длинного стола; рядом сели новый переводчик и ещё двое. Остальные встали позади, вне поля зрения.
Резким светом в глаза мне не били, стул был не так чтобы неудобен, но допросную обстановку ни с чем не спутаешь.
Как меня зовут? Гражданство? Имена родителей? Где родился? Какое у меня воинское звание? Зачем я летел над Россией? По чьему приказу совершал этот акт агрессии? Какого типа самолёт я вёл? Один я был или были и другие самолёты? С кем мне следовало связаться, если я окажусь на земле? Откуда взлетел? Где собирался садиться? Сколько раз летал над Россией?
Тактику я выбрал простую: на вопросы отвечать правдой.
До известного предела. И с определёнными изъятиями.
Если вопрос касался того, что им наверняка уже известно (например, моего маршрута, размеченного на картах), или того, что им ничего не стоит выяснить (например, кто командир отряда 10-10), я говорил правду. Заложив основание правдивости на мелочах, я мог рискнуть солгать в главном.
Изъятия были не менее важны. Признать несколько полётов вдоль границы, которые не были противозаконны, я был готов, но собирался стоять на том, что пролёт у меня первый. Убеди я их в этом — отпадали целые пласты вопросов: откуда взлетали остальные, сколько их было, куда ходили, что искали. Ещё одним изъятием я решил сделать вот что: всеми способами подчёркивать, что я всего лишь лётчик, а не разведчик и не шпион, что мне платят за то, чтобы вести машину по заданному маршруту и щёлкать тумблерами в отмеченных на карте точках; что специальную аппаратуру на борту я знаю плохо и что о разведывательных итогах моих приграничных полётов мне никогда не сообщали.
Что до «особых» заданий, упоминать о них я не собирался вовсе: эти сведения могли навредить Соединённым Штатам куда сильнее любых других, какими я располагал.
Отрицать, что они взяли пилота U-2, было невозможно. Но это ещё не значило, что пилот попался знающий и опытный.
Тактику эту я придумал на ходу. Как быть в такой переделке, меня никто не учил. И был я совсем не уверен, что она сработает. Но попробовать я был обязан: слишком многое стояло на кону.
— Почему этот полёт назначили так близко к встрече в верхах? Не была ли это умышленная попытка сорвать переговоры?
Это застало меня врасплох. О встрече в верхах я и не подумал.
Я ответил, что уверен: с встречей в верхах полёт никак не связан, а если бы Соединённые Штаты хотели сорвать переговоры, им довольно было бы туда не приехать, — посылать же самолёт над Россией уж очень окольный способ.
По тому, как упорно они к этому возвращались, было очевидно: кто-то одержим таким объяснением. Догадаться, кто именно, было нетрудно.