Верить, что это не входило в число целей полёта, они отказывались.
Ровно как отказывались верить, что я не военный.
— На какой высоте вы шли, когда полёт был прерван?
Это был, на мой взгляд, один из самых важных вопросов, какие они могли задать. Я обдумал его загодя и ответил: — На предельной для машины, шестьдесят восемь тысяч футов.
Это была не одна ложь, а две.
Предельная высота U-2 — понятие относительное. Облегчённая машина забиралась совсем не туда, куда с полным набором аппаратуры и полными баками. Ни в том, ни в другом случае шестьдесят восемь тысяч футов её потолком не были.
И не на такой высоте я шёл в том полёте.
Цифру я взял произвольно: достаточно близкую к настоящей, чтобы, как я надеялся, звучать правдоподобно, и достаточно далёкую, чтобы, если пролёты продолжатся и русские выставят её на своих ракетах, те прошли мимо цели.
Вот чего я боялся больше всего: что полёты у нас возобновят.
После гибели С-130 в 1958 году коммунисты вернули тела шестерых. Об остальных одиннадцати, заведомо бывших на борту, не было сказано ни слова.
Что С-130 сбили, Соединённые Штаты знали, но что случилось со мной — знать вовсе не обязаны. Промолчи русские — и управление вполне могло решить, что у меня отказал двигатель или, учитывая баковую болезнь 360-го, кончилось горючее и я разбился незамеченным где-нибудь в безлюдном месте.
А спустя время, не получая никаких вестей, они вполне могли пролёты возобновить.
И если бы возобновили, я не хотел, чтобы мои товарищи кончили, как я.
Мне было важно, чтобы они мне поверили. Это и была главная причина, по которой я решил отвечать, а не молчать. Вопреки наставлению офицера разведки («Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут»), вся моя служебная выучка тянула меня к молчанию.
И всё же, как я прекрасно понимал, игра была опасная. Могло статься, что их разведка уже выведала точный потолок. Мне в это не верилось: это была одна из самых оберегаемых тайн U-2. Ещё опаснее были их радиолокационные проводки. Всё зависело от их точности — вернее, от её отсутствия. Прежде мы считали, что их высотомерные радиолокаторы на наших высотах врут. Если мы ошибались, ложь вскрылась бы мгновенно.
Но другого выхода не было, и риск становился неизбежным.
Мои следователи были, к несчастью, профессионалы. По их застывшим лицам понять, поверили они или нет, я не мог.
Я был вымотан. Допрос шёл, и мне приходилось следить за каждым ответом, взвешивая его, чтобы не оговориться. Одно множественное число вместо единственного — «пролёты» вместо «пролёт» — могло выдать всё.
Главная беда лжи, понял я, в том, что свою ложь надо помнить.
Но обнаружилось и кое-что мне на руку. Каждый вопрос и каждый ответ приходилось переводить. Это не только отсекало возможность обрушить на меня град вопросов, но и дарило мне лишнее время — подумать, попытаться угадать, куда клонит допрос, и по возможности подготовиться.
Ещё я обнаружил, что, если не злоупотреблять, допрос можно сбивать, задавая вопросы самому.
Могу ли я увидеть представителя посольства США?
Не положено.
Красный Крест?
Не положено.
Оглядевшись, я вдруг заметил, что человек с портфелем вышел. Этого я и боялся.
Я тут же попросил переводчика передать ему, чтобы с иглой обращались крайне осторожно.
Один из них поспешил вон — передать.
Я знал, что при внимательном осмотре тайну иглы раскроют. Но не хотел, чтобы её раскрыли уколотым пальцем и чьей-то нелепой смертью. Моё положение и без убийства было хуже некуда.
Да и не хотел я быть повинным в смерти человека — из КГБ он или нет.
Тот, кто, судя по всему, вёл допрос, был средних лет, грузный, с одутловатым лицом, в очках. Позже я узнал, что это Роман А. Руденко, генеральный прокурор СССР, и что после Второй мировой он был главным обвинителем от Союза Советских Социалистических Республик на Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками.
Часа через три допрос принял неожиданный оборот. Руденко предложил мне сигарету. Я взял, заметив, что это «Честерфилд». Потом он спросил, бывал ли я прежде в Москве. Я ответил, что нет.
— Не хотите ли осмотреть нашу столицу? — спросил он.
— Да, с большим удовольствием, — ответил я. Я не стал добавлять, что что угодно лучше допроса и что — хотя надежд у меня было немного — из этого может выйти случай сбежать.
— Это можно устроить, — сказал он загадочно.
Что-то переменилось. Определить трудно, но обстановка неуловимо сдвинулась. Все стали чуть приветливее. Сообразив, что мои сигареты отобрали, один из них дал мне пачку. Сперва я решил, что это уловка: усыпить бдительность, а как расслаблюсь — огорошить неожиданным вопросом. Но вопросов больше не было. На сегодня допрос окончен, сказал переводчик.