Меня отвели обратно по коридору и заперли в крохотной комнате. Ни окон, из мебели одна деревянная лавка, вделанная в стену. Решив, что это и есть моя камера, я лёг и попробовал уснуть. Но через несколько минут вошли врач и двое охранников. Врач опять оказалась женщиной. Высокая, средних лет, с приятным лицом, в белом халате, из кармана торчал стетоскоп.
Знаком показав, что надо снять рубашку, она послушала сердце, всё ещё колотившееся очень быстро, сосчитала пульс, осмотрела рот и горло, проверила дыхание, а потом показала, чтобы я спустил брюки. Мне стало неловко, и я замешкался. Один из охранников грубо рявкнул приказ; я подчинился. Она осмотрела меня довольно основательно и показала, что можно одеваться.
Когда они ушли, я снова попробовал заснуть, но охранники вернулись и повели меня другим коридором в комнату, явно врачебную. Там был смотровой стол, зубоврачебное кресло, лампы для прогревания и кварцевая, шкафчик с лекарствами и стол с обычными принадлежностями — вата, бинты, антисептик, дистиллированная вода, — но с одним неожиданным добавлением: огромной банкой пиявок.
Я и не подозревал, что в наши дни их ещё применяют.
Другая женщина-врач снова показала, чтобы я спустил брюки, и приготовила укол. Первым делом я забеспокоился, не пенициллин ли это, — на него у меня аллергия. Слово она, кажется, узнала и отрицательно покачала головой. Второе моё опасение я вслух не высказал: а вдруг это «сыворотка правды» или какое-нибудь снадобье.
После укола меня отвели в камеру футов восьми в ширину и пятнадцати в длину. Дверь была, по-видимому, из цельного дуба, обшитая листовой сталью. После нового обыска охранник вышел, захлопнул дверь и запер её.
Я остался один. Но по-прежнему под присмотром. В двери был глазок на уровне глаз, а лампа над нею освещала камеру ярко, как днём.
Изнурённый, я хотел одного — до кровати. Она была простая: железная рама, а вместо пружин — перекрещённые железные полосы дюйма по два шириной. Два армейских одеяла и матрас, комковатый и до того тонкий, что местами не толще двух слоёв ткани. Казалось, его нарочно делали как можно неудобнее — и это удалось.
Хоть я и валился с ног, спал я урывками. Я то и дело просыпался и озирался, будто желая увериться, что это только дурной сон. Но резкий свет, голые стены, запертая дверь были на месте. Всё было слишком настоящим.
Глава третья
Меня разбудил звук отпираемой двери камеры. К моему удивлению, вошла маленькая старушка. Поздоровавшись по-русски, она поставила на стол большой жестяной чайник, чашку и коробку кускового сахара. Охранники стояли в дверях и смотрели.
Всем было любопытно. Никакой враждебности я не почувствовал.
Когда они ушли, я налил немного, попробовал — горячий чай. Опасение, что меня чем-нибудь опоят, было, но во рту и в горле пересохло.
Одеваясь, я понял, что от укола мне не худо; видимо, это было снотворное или общая прививка, какую делают всем новым арестантам.
Накануне я слишком устал, чтобы осмотреть камеру.
Пол был бетонный, выкрашенный в ржаво-красный, и та же краска поднималась до середины стены. Выше стена была серая, потолок белёсый.
В торце, напротив двери, было одно окно. Из матового стекла с проволочной сеткой, оно откидывалось внутрь градусов на двадцать поверху — единственная вентиляция. Подойдя вплотную, я увидел, что окно двойное. За первым стеклом шла воздушная прослойка дюймов в шесть, вероятно, чтобы держать тепло зимой, а за ней такое же второе стекло. Сквозь него угадывались очертания решётки.
Встав как надо, я мог заглянуть в щель поверху. Но обзор ограничивался маленьким прямоугольником: два окна да кусок стены дома напротив, через двор.
Если стоять лицом к окну, спиной к двери, кровать была слева. Справа, в ближнем к окну углу, — столик и стул. Вдоль правой стены — узкая полка, а под ней колышки для одежды. С потолка свисала лампочка той же силы, что и ночная над дверью.
Сейчас горела она, а ночная была погашена.
Этим обстановка исчерпывалась.
Никаких признаков я не нашёл, но полагал, что камера прослушивается. Толку от этого было немного: я был один и, насколько мне известно, во сне не разговариваю.
Охранники вернулись и отвели меня по коридору в уборную.
Корпус был в два яруса, на каждом по шестнадцать камер: восемь с одной стороны, восемь с другой. Моя была на нижнем, четвёртая справа, если войти через двери, отделявшие корпус от остальной тюрьмы. Стол охраны стоял посреди коридора, почти напротив моей двери.