Зная время и место взлёта, время и место, где полёт оборвался, и точное расстояние между этими точками, вычислить её мог и ребёнок.
Во всём, что легко проверить, я был точен.
На вопросы, на которые, как мне казалось, можно без опаски ответить правдиво, я отвечал. Но сам ничего не выкладывал. Кое-что о машине они не смогли бы узнать ни из обломков, ни из документов этого полёта. Сообщать им это я не собирался. Из пометки в полётном листе они знали, что взлёт задержали на полчаса, но причины — что ждали разрешения Белого дома — я не назвал. Меньше всего мне хотелось создать впечатление, будто сам президент знал о пролётах и их одобрял. И когда они заблуждались, я не спешил их поправлять. Например, поняв, что они с ходу решили, будто все наши полёты из Пакистана шли из Пешавара, я не видел причин напоминать о Лахоре.
Я рассказал им всё, что они хотели знать о моём детстве и учении.
Я рассказал, когда поступил в ВВС, где служил, на каких машинах летал. Но быстро проскочил школу аэрофотослужбы и работу лаборантом в фотолаборатории: не хотел, чтобы они задумались, отчего человек с таким прошлым так мало интересовался фотоаппаратами, которые вёз. Не счёл я нужным упомянуть и кое-что ещё — например, секретную подготовку в Сандии, где я изучал устройство атомного оружия, как его подвешивать и проверять, как его применять. И уж тем более о цели, назначенной мне за железным занавесом.
Что до оперативных планов и готовности Стратегического авиационного командования на случай войны, я был уверен, что за шесть лет там всё сильно переменилось. И всё же, хотя мои сведения, вероятно, устарели, восполнять пробелы в их знаниях я не желал.
О том, когда я поступил в ЦРУ, я сказал правду: в мае 1956 года — не упомянув четырёх месяцев тайных встреч в вашингтонских гостиничных номерах, предшествовавших подписанию контракта, и нескольких поездок после него.
Про Уотертаун я довольно правдиво рассказал о лётной подготовке, но многое, что занимало бы их куда сильнее, осталось за скобками: сколько потоков прошло через базу и сколько было пилотов в каждом, отчисленные греки, «конспиративный дом» на Восточном побережье и то, чему учили там.
И ни слова я не сказал об «особых» полётах. Вот это я твёрдо решил утаить любой ценой.
Каждый вечер, вернувшись в камеру, я заново перебирал вопросы, стараясь по крупицам сложить картину того, что им известно на самом деле.
Уверен, ровно тем же занимались и они.
Это было похоже на покер. У каждой стороны свои закрытые карты, о которых, хотелось верить, другая не знает.
Видели ли они, когда я блефую? И, что не менее важно, видел ли я, когда блефуют они?
Только это была не игра. Ни в одной покерной партии ставки не бывали такими.
На вопрос, я ли делал пролёт 9 апреля, который они, по-видимому, вели локатором, я ответил, что нет. Это была правда.
На вопрос, знаю ли я, что тот полёт должен был добыть, я ответил, что нет. Это была неправда: 9 апреля я был запасным пилотом.
На вопрос о полётах RB-47 я сказал, что знаю только про U-2. RB-47 время от времени летали из Инджирлика.
На вопрос, что мне известно об американских ракетах в Турции, я сказал, что ни одной не видел. Это была неправда.
На вопрос, когда первые U-2 перебросили в Европу, я ответил, что понятия не имею.
На вопрос, когда состоялся первый пролёт U-2, я дал тот же — и столь же лживый — ответ.
Всё это были беспроигрышные ходы. Сомневаться в моих ответах они могли, а опровергнуть — нет. Лишь бы я сам не путался в своих россказнях.
Когда в ЦРУ мне впервые сказали, что летать я буду не только вдоль границ, но и над Россией? Через несколько месяцев после подписания контракта.
Когда мне сказали, что полечу 1 мая? Накануне вечером.
Что я при этом почувствовал? Страх.
Я всеми силами старался убрать из дела умысел.
Служил ли я когда-нибудь в Ацуги, в Японии?
Нет, только в Адане, в Турции.
Знал ли я, что в Ацуги стоят U-2?
Слышал, но сам этого не видел.
Мне показали японские газетные статьи о U-2, севшем на вынужденную на площадке планёрного клуба. Слышал ли я об этом?
Да, признал я, слышал, но подробностей не знаю. Сообщать им, что они стали счастливыми обладателями той самой машины — вернее, того, что от неё осталось, — я счёл излишним.
Знаю ли я о базах U-2 в Западной Германии?
Да.
О каких?
Висбаден и Гибельштадт.
Летал ли я с какой-нибудь из них?
Однажды перегнал в Висбаден учебный Т-33. А в 1959 году перегнал U-2 из Гибельштадта без посадки через Атлантику на базу в штате Нью-Йорк.
После случая с лимузином мы знали, что Гибельштадт засвечен. Из статей в «Советской авиации» — что им известен и Висбаден. Ни та ни другая база уже не использовались, и назвать обе казалось безопасным.