Я ткнул в точку в пустыне, не потрудившись упомянуть, что карта была Аризоны, а не Невады.
Такие промахи заставили меня всерьёз усомниться в качестве их разведки.
Может, так и было задумано. Но вряд ли. Им было выгодно, чтобы я считал их всеведущими.
Раздумывая об этом, я начал подозревать, что мы сильно переоцениваем их шпионское мастерство.
Чем дальше шли допросы, тем крепче становилось это убеждение.
Мы полагали, что о программе U-2 русские знают много. Наши офицеры разведки уверяли, что у них, вероятно, есть не только осведомители, отмечающие каждый наш взлёт и посадку, но что у КГБ вполне может быть досье на каждого пилота.
«Они, наверное, знают о вас больше, чем вы сами», — вспомнилось мне одно такое замечание.
Добиваясь от меня фамилий других пилотов, они уверяли, что и так их знают. Но единственного, что убедило бы меня, — хоть одной фамилии, кроме моей, — так и не назвали. Из чего я и заключил, что не знают.
Переоценить противника — ошибка не менее тяжкая, чем недооценить. Оттого что меня заставили поверить, будто русские знают о нас больше, чем они, по всей видимости, знали, я, несомненно, рассказал им то, чего они не знали, и выдал сведения, о которых, оценивай мы их возможности трезво, не пришлось бы и заикаться.
Задним числом больше всего я жалею, что назвал полковника Шелтона. Не потому, что русским это что-то дало, а потому, что после огласки его перевели на какую-то незаметную должность на базу на севере Мичигана.
И дело не в том, что русским я рассказал куда меньше, чем мне было велено рассказывать, и что самое важное утаил. Нам просто следовало быть умнее.
С разведывательной точки зрения это была ещё одна тяжёлая ошибка.
Я знал, что эта минута придёт. Но надеялся оттянуть её ещё немного.
— Наши специалисты изучили радиолокационные проводки вашего полёта. У них есть вопросы о вашей высоте.
Было видно, что изучали их основательно. Кто-то даже перенёс мои координаты на карту. Взглянув на неё, я ощутил проблеск надежды: по их выходило, что я уклонялся от курса куда чаще, чем на самом деле.
Но пуще всего меня тревожил высотомерный локатор.
Все данные были в метрах. Я нервно ждал, пока их переведут в футы.
Слушая цифры, я начал им не верить. Наверняка это какая-то жестокая уловка, чтобы сбить меня с толку. Так везти не может. Мало того что их высотомерный локатор врал — цифры прыгали то вверх, то вниз, то выше, то ниже, — так некоторые из них показывали ровно шестьдесят восемь тысяч футов!
Скрыть облегчение стоило мне огромного труда. Эту часть моего рассказа подтвердили и доказали их же собственные данные.
А она была ложью!
Читая, я видел слова, шёл по строчкам, переворачивал страницы. Но думал совсем о другом.
Не полети я в тот день — чем бы я сейчас занимался?
Наверное, пил бы ледяной коктейль, а не лежал бы тут, воображая его.
Но нет, толку от этого не было, я знал. Потому что не полети я — полетел бы кто-то другой. А никому из друзей я такого не пожелал бы.
Ещё несколько минут я читал, честно вникая в слова. Потом накатывала тоска. И я снова думал о запретном — о том, чего так старательно избегал.
Например, воображал, чем сейчас занята Барбара.
Или, отняв восемь часов, представлял, что делается дома, в Вирджинии.
Или, того хуже, видел базу и лётчика, кого-то из знакомых, которого будят из узла связи и который собирается идти на преддыхание, готовиться к вылету. И не знает, что у русских теперь есть ракета, которая достаёт.
Убедить русских, что U-2 ходят на шестидесяти восьми тысячах футов, мало, понимал я. Это, может, и убережёт кого-то от заранее расставленной ловушки. Но сбили-то меня, а шёл я на своей заданной высоте.
Мне надо было как-то дать знать управлению, что у России есть ракета, способная нас достать.
По тому, чему меня учили о «промывании мозгов», я ждал определённых вещей: мне будут читать лекции о коммунизме и давать одну пропаганду. Еду будут выдавать в награду или отнимать в наказание: пойду навстречу — накормят, не пойду — не накормят. Допрашивать будут в неурочные часы, под яркими лампами. Едва усну — разбудят, и всё начнётся заново, пока я не потеряю счёт времени, месту и самому себе. И будут пытать и бить, пока я не начну умолять о милости признаться в любом преступлении, какое им угодно.
Ничего этого не было. И всё же сильнее всего меня стало донимать одиночество. В камере. И даже в комнате для допросов, среди людей.
Позже, задав из тактики затягивания несколько вопросов о коммунизме, я получил книгу на эту тему. Это было издание «Пингвина», выпущенное в Англии, а написал её британский член парламента.