Однажды посреди допроса я вдруг оборвал себя на полуслове и сказал: — Зачем мне с вами разговаривать? Вы всё равно меня убьёте. Зачем отвечать на ваши вопросы, если, получив всё, что вам нужно, вы выведете меня и расстреляете? Зачем вообще открывать рот, если выхода у меня нет?
— Выход, может быть, и есть, — сказал один из майоров.
— Если и есть, я его не вижу, — ответил я. — По мне, моё положение безнадёжно.
— Выход, может быть, и есть.
— Тогда скажите какой!
— А вы подумайте.
— Я думаю, часами. И не вижу никакого выхода, кроме смерти.
— Может быть, есть и другой. Идите к себе и подумайте.
Я подумал. И понял: одно из двух. Либо я перебегу к русским, либо стану двойным агентом.
На следующем допросе майор спросил, обдумал ли я то, о чём мы говорили. Я ответил, что обдумал и всё ещё не понимаю, что он имел в виду.
На том тему и оставили.
Очевидно, предлагать это сами они не хотели. Прозвучать оно должно было как моя собственная мысль.
Надеюсь, они там долго ждали затаив дыхание.
Пытки, решил я, были бы лучше неизвестности.
Во вторник, 10 мая, когда меня привели на утренний допрос, я объявил своим дознавателям, что не стану отвечать ни на один вопрос, о чём бы ни спросили, пока не получу доказательства, что американскому правительству сообщили, что я жив.
Отступать я не стал, и меня отвели обратно в камеру. Днём, когда охранник отпер дверь и махнул мне выходить, у меня было чувство, что это, возможно, моя последняя прогулка.
Но привели меня в комнату для допросов побольше. Там были Руденко и ещё несколько человек. У переводчика в руках была «Нью-Йорк таймс» за воскресенье 8 мая — всего двухдневной давности. Он зачитал из речи, будто бы произнесённой Хрущёвым: «У нас есть части самолёта, есть и лётчик, который жив-здоров. Лётчик в Москве, и части самолёта тоже».
— Можно взглянуть на газету? — спросил я.
— Не положено.
— Вы могли всё это выдумать. Или отпечатать эту газету прямо здесь, в Москве.
Тогда они принесли другие американские газеты и стали цитировать интервью с откликами моей жены и обоих родителей на эту новость. Жену, писали газеты, отправили самолётом обратно в Милледжвилл, штат Джорджия, где жила её мать. Слова матери и отца были до того им свойственны, что усомниться в их подлинности я не мог. «Я собираюсь обратиться к господину Хрущёву лично, — говорил отец, — чтобы он был справедлив к моему мальчику. Как один старый шахтёр к другому — уверен, он меня выслушает».
Я не сдержался. Меня прорвало, и я заплакал.
Мои дознаватели не знали, как это понимать. Но облегчения, которое испытывал я, они не испытывали.
Одно сознание того, что родные знают, что я жив, и думают обо мне, разом сделало меня не таким одиноким.
Вернувшись в камеру и сообразив, что Хрущёв объявил о моём пленении и что это попало на первую полосу «Нью-Йорк таймс» и других газет, я впервые начал догадываться: там, во внешнем мире, это считают не просто очередным сбитым самолётом. Что дело это будет не рядовым.
Глава пятая
Оглашение вести о моём пленении стало переломом в допросах: они сделались жёстче. Теперь мне приходилось переигрывать не одного противника, а двух: советскую разведку и американскую прессу.
— Вы нам солгали!
Прямое обвинение ошеломило меня. — О чём вы?
Меня на чём-то поймали — но на чём? На настоящей высоте U-2, на числе моих пролётов? Эти и ещё десяток догадок пронеслись в голове, пока я ждал перевода.
— Вы сказали, что никогда не проходили проверку на детекторе лжи. А вот здесь, в «Нью-Йорк таймс», прямо написано, что проходили!
Тут я и вправду солгал: мне не хотелось, чтобы они сказали, что раз одну такую проверку я уже прошёл, то против второй возражать не могу.
Тогда эта ложь казалась безопасной. Уж такого-то, был я уверен, им не проверить. Я не рассчитывал, что газета преподнесёт им это за десять центов.
— Тут сказано, что все, кто поступает на службу в ЦРУ, обязаны пройти полиграф.
— Может быть, для агентов это и так, — ответил я. — Но мы лётчики. Нас наняли водить самолёты.
С этих пор каждый знакомый вопрос наливался скрытым смыслом. Зачем они спрашивают это снова? Значит, они что-то узнали?
Часто так и было.
— Вы сказали, что предельная высота U-2 — шестьдесят восемь тысяч футов. А вот газета пишет, что машина «на деле способна подниматься почти до ста тысяч футов»! Как вы это объясните?