Почти всё время, свободное от книг, я проводил на воздухе. Вместе с другими мальчишками я купался в местных речках и ручьях, ловил рыбу, понемногу охотился — на кроликов, белок, птицу, — но больше всего любил уйти один и бродить по Камберлендским горам. Лучше же всего было сесть на край высокого утёса на склоне и глядеть поверх долин. Оттуда мир виделся в такой перспективе, какой в повседневности мне было не найти.
Зелёный, холмистый, богатый лесом — прекрасный это был край, пограничье Вирджинии и Кентукки. Вернее, был бы, если бы не шахты. Их присутствие отравляло всё: воду в ручьях, надежду в жизни шахтёров. Они уродовали землю и старили раньше срока таких людей, как мои отец и мать.
Но даже с вершины горы никаких иных горизонтов для себя я не различал. Послушный сын, я принял отцовское решение, что стану врачом, хотя эта перспектива не занимала меня нисколько.
Была у отца и вторая мечта — самому выбраться из шахты. Он пробовал не раз, даже завербовался рядовым в армию на три года за двадцать один доллар в месяц. Но всякий раз возвращался под землю.
Та же непоседливость сидела и во мне. В отрочестве её подстегнули два случая.
Лет в четырнадцать мы с отцом ненадолго поехали по Западной Вирджинии и проезжали мимо аэродрома под Принстоном. Там шёл праздник, и большой щит зазывал прокатиться на самолёте за два с половиной доллара. Я упросил отца отпустить меня в воздух. В конце концов он сдался. Шла война, шахты работали на полную, и с деньгами стало не так туго.
Самолёт, показавшийся мне тогда невероятно большим, был «Пайпер-Каб». Лётчица с высоты моих четырнадцати лет выглядела старухой, хотя ей было, наверное, около двадцати. Мой восторг был так очевиден, что она продержала меня в воздухе вдвое дольше положенного. Отец вспоминает, что, когда мы приземлились, я сказал ему: «Пап, я оставил там своё сердце». Сам я этих слов не помню, но, скорее всего, так и было: точнее мои чувства не выразишь. В этом было что-то совсем особенное. Как лазать по горам, только лучше.
Впрочем, как ни понравилось мне это, к каким-то решениям о будущем оно не привело: будущее было решено за меня.
В 1945 году, когда я учился в предпоследнем классе, отец устроился на оборонный завод в Детройте и перевёз туда семью. Это был совсем другой мир, не Аппалачи. Патриотическая лихорадка тех дней оказалась заразительной: все вокруг что-то делали для страны. Все, кроме меня. Хотя я и был уверен, что отец никогда не даст согласия, я твёрдо решил на будущий год, окончив школу, уйти во флот.
Но в 1945 году война кончилась, и мы вернулись в Камберленды, где я и доучился последний класс — в Гранди, штат Вирджиния.
Я был горько разочарован тем, что Вторая мировая прошла мимо меня.
Чувство это только окрепло, когда осенью я поступил в колледж. Миллиган-колледж под Джонсон-Сити на востоке Теннесси, как и все тогдашние учебные заведения, был набит вернувшимися с войны ветеранами, и у каждого имелись в запасе рассказы о фронтовых подвигах. Я им завидовал. Похоже, я родился слишком поздно для всего важного.
Учиться в колледже мне, по правде, не хотелось; я просто уступал отцовскому намерению сделать из меня врача. Курс подготовки к медицинскому я одолел, но еле-еле: душа к нему не лежала. К тому же дома бедны были почти все. В колледже дело обстояло иначе. У других имелись машины, новая одежда, деньги на карманные расходы. Всё, что зарабатывал я, — официантом, посудомойщиком, натирая и надраивая полы, словом, на обычной студенческой подёнщине, — уходило на жизнь. Мне шёл двадцатый год, и хотелось встать на собственные ноги, оборвать родительские завязки, стать самостоятельным.
Юношеский бунт мой случился не разом, а по частям. Первая пришлась на лето между школой и колледжем: понимая, что отцовских сбережений не хватит, я взялся за единственную работу с приличным заработком. Она же была единственным, чем, по клятве отца, его сын не займётся никогда: работа в шахте.
В школе я играл левым гардом в футбольной команде. В Миллигане занялся лёгкой атлетикой: стометровка, двести двадцать ярдов, прыжки в длину, эстафеты 440 и 880 ярдов. Пещер в округе хватало, и я увлёкся спелеологией. Жажду приключений это не утоляло, а только распаляло.
Миллиган был церковным колледжем и по части развлечений уступал большинству других.