Отчаянно нуждаясь хоть в какой-нибудь связи, я придумал, как дать о себе знать. Говорить мне запрещали, а вот насчёт свиста никто ничего не говорил.
Расхаживая, я насвистывал американские песни.
Досвистев, прислушивался: не ответит ли кто.
То, что сегодня никто не ответил, ещё не значило, что не ответят завтра или послезавтра.
Тридцатого июня мне объявили, что следствие официально закончено. Допросов больше не будет.
Первым чувством было облегчение. Шестьдесят один день — и допросы наконец кончились. Несмотря на все их уловки, самое важное из того, что я знал, я от них уберёг.
Довольство собой продержалось ровно до возвращения в камеру. Тут я сообразил, что, кроме чтения и прогулок, заполнить день мне больше нечем.
Следом пришло и другое соображение. Раз следствие кончено, я стал намного ближе к суду. И ко всему, что за ним последует.
Глава шестая
Девятого июля ко мне пришёл посетитель.
Михаил И. Гринёв оказался невысоким лысеющим человеком лет шестидесяти с небольшим, в очках в роговой оправе и с жидкой бородкой клинышком. По-английски он говорил так скверно, что понять его было почти невозможно, — учил в школе, а с тех пор почти не пользовался, — и потому привёл с собой в переводчики преподавателя английского из Московского университета.
Гринёв сообщил, что состоит в Московской городской коллегии адвокатов и назначен моим защитником.
Я надеялся на адвоката по собственному выбору, американца.
Не положено.
Семьдесят дней меня держали в одиночке. Кроме нескольких изрядно вымаранных писем, никакой связи с внешним миром мне не позволяли. В просьбах увидеться с представителем собственного правительства отказывали раз за разом. Пусть и поневоле, я узнавал кое-какие различия между советским и американским правом. Гринёву предстояло научить меня ещё многому.
Это визит вежливости, пояснил он. По-настоящему заняться защитой мы сможем не раньше, чем получим копию обвинительного заключения.
А когда это будет?
Когда-нибудь до суда; число ещё не назначено.
Мне было любопытно, будет ли суд открытым. Жена и родители подали на визы; если визы дадут, пустят ли их в зал?
Гринёв не знал — или так сказал. Судить меня будет военная коллегия Верховного суда СССР. По делам о государственной безопасности, каково и моё, такие процессы часто закрывают для публики. Военная коллегия, продолжал он, состоит из трёх генералов — генерал-лейтенанта Борисоглебского, председателя; генерал-майора артиллерии Воробьёва; и генерал-майора авиации Захарова, — и они же судьи.
Я штатский, заметил я, а не военный.
Это неважно, сказал Гринёв. В СССР все дела о шпионаже подсудны военной коллегии.
А присяжные будут?
Судов присяжных в России нет. И мне следует понимать, добавил он, что судит меня высший суд страны. А обвинителем выступит сам генеральный прокурор Роман Руденко. Помня Руденко по допросам, я не удивился.
Генеральный прокурор, пояснил Гринёв, — должность, соответствующая генеральному атторнею Соединённых Штатов.
Приводимая ниже заметка о Руденко появилась в «Нью-Йорк таймс» 18 августа 1960 года, на второй день процесса. Прочёл я её много позже, но здесь её стоит привести — она хорошо объясняет его нрав и побуждения:
«По традиции в Советском Союзе есть лишь одна сторона уголовного права, дающая юристу славу, вес и высокие должности. Это сторона правая — сторона обвинения. Именно по ней Роман Андреевич Руденко тщательно и без всякой рисовки шёл тридцать лет. Вчера он снова показал свои свойства, поддерживая обвинение против Фрэнсиса Гэри Пауэрса, американского лётчика-разведчика. Господин Руденко явился в суд главным обвинителем не потому, что он необыкновенно блестящий юрист или особенно яркий на публике, как покойный Андрей Я. Вышинский. Должность генерального прокурора он, по всей видимости, занимает потому, что был верным и дотошным исполнителем любого закона, предписанного начальством, — и в худшие сталинские дни, и в лучшие дни премьера Хрущёва.
Он проводил чистки — и чистил самих чистильщиков. Он помогал стряпать ложные признания и фантастические обвинения — и он же учтиво и старательно выступал перед трибуналом, устроенным на англосаксонский лад.
Он растягивал закон по приказу, устраивая тайные и неконституционные процессы, — и он же руководил усилиями восстановить закон против прежних „злоупотреблений“».