Гринёву передали стенограммы допросов. Мы прошли их, сверяя ссылки в обвинительном заключении. Я ждал от него множества вопросов. Но их было очень мало — и в тот раз, и потом.
Вернувшись в камеру, я внимательно перечитал заключение — сперва просто чтобы выудить хоть какие-то вести о том, что творится на свете.
Но там почти не было ничего сверх того, что я уже знал. О провале переговоров в верхах упоминалось, но без подробностей — что же именно произошло.
И Гертер, и Никсон цитировались как заявившие, что пролёты будут продолжаться. Ничего опровергающего это в заключении не было. Меня это сильно встревожило. Надо было как-то донести на суде, что попадание пришлось, когда я шёл на своей заданной высоте, и что все разговоры о неполадках двигателя и снижении — ложь.
Я был намертво привязан к цифре в шестьдесят восемь тысяч футов. Но, может быть, её удастся обернуть себе на пользу. Если дадут возможность, решил я, надо напирать на то, что меня сбили «на предельной высоте, шестьдесят восемь тысяч футов», — в надежде, что в ЦРУ поймут: под «предельной высотой» я разумею, что в момент взрыва шёл ровно там, где и полагалось. Скажи я «на заданной высоте» — выйдет, что машина могла подниматься и выше, а это была правда.
Удастся донести эту мысль — и процесс, при всей его пропагандистской пользе для них, сослужит хоть одну добрую службу. Он мог бы спасти жизнь другим лётчикам.
О «Коллинзе» в обвинительном заключении не было ни слова. Не было его и в зачитанной мне выдержке из речи Хрущёва. А ведь это одно из первых, чего я ждал, — и, видимо, не дождался. Значит, и это надо будет как-то ввернуть: чтобы в ЦРУ поняли, что рассказал я не всё.
Не отрепетировать ли нам мои показания, не разобрать ли, что говорить, а чего не говорить?
Незачем, сказал Гринёв. На суде зададут те же вопросы, что и на следствии. Держись я прежних ответов — никаких сложностей не будет.
А вот над моим «последним словом» поработать придётся.
Это мне не понравилось.
В отличие от американского права, где заключительное слово остаётся за обвинением, советское даёт последнее слово подсудимому. Заявление должно быть коротким, я смогу его зачитать. Существенно, отметил Гринёв, сказать вот что: я сознаю, что совершил тяжкое преступление; я о нём сожалею; и я прошу суд принять во внимание, что подлинные виновники моего полёта — те, кто вырабатывает агрессивную, воинственную политику Соединённых Штатов.
Я ответил, что признаю совершение преступления, поскольку по закону так оно и есть; что скажу, что сожалею, если для защиты это необходимо. Но клеймить собственное правительство отказываюсь.
Это очень помогло бы делу, заметил он.
Мне было всё равно.
Как он ни доказывал, я стоял на своём.
Мне казалось, мы упускаем и другие возможности. Юрист из меня никакой, но разве нет разницы между покушением на преступление и самим преступлением?
Что я имею в виду?
Советское воздушное пространство я нарушил. Согласен. Но раз ни один из собранных мною материалов Советского Союза не покинул, виновен ли я в шпионаже?
Гринёв довод отклонил — вероятно, по вполне основательным юридическим причинам. И всё же я хотел, чтобы в заявлении это прозвучало: ничто из собранного в полёте не попало к иностранной державе, всё захвачено Советами, а значит, моим поступком никому вреда не причинено.
Поворчав, Гринёв позволил это вставить. Над словами заявления мы бились довольно долго. По правде сказать, на эти несколько строк ушло почти столько же времени, сколько на всю остальную защиту.
И до суда, и после в Соединённых Штатах немало спорили, вправду ли я нарушил советское воздушное пространство. Довод был такой: как в морском праве есть двенадцатимильная полоса, так должен существовать и предел, выше которого воздух перестаёт принадлежать одной стране, и U-2, шедший на шестидесяти восьми тысячах футов, то есть почти в тринадцати милях над землёй, вполне мог оказаться за этой незримой границей. К несчастью, своего адвоката у меня не было, американских газет и журналов мне не давали, и о такой возможной линии защиты я не знал. Впрочем, суд, по всей вероятности, этот довод и рассматривать бы не стал: советский закон вполне твёрдо провозглашает суверенитет над всем воздухом над Советским Союзом.
С учётом того, что спутники вскоре переняли у U-2 многие разведывательные обязанности, вопрос этот был и остаётся любопытным. Перефразируя название известной песни: «Как высоко шпион?»
Последняя моя встреча с Гринёвым состоялась во вторник, 16 августа, накануне суда. И у Гринёва были новости. Барбара и родители в Москве. Накануне вечером он с ними виделся. Мать приехала с врачом, но просила передать, что чувствует себя хорошо. Суд будет открытым, и Барбара, мать и отец будут в зале. Но повидаться со мной наедине им не дадут — только по окончании процесса.