Они мне кое-что передали. Гринёв вручил мне пакет. Внутри было несколько носовых платков и поздравительная открытка.
Уже уходя, Гринёв строго предупредил: если я устрою в зале суда демонстрацию, это зачтётся не в мою пользу.
До суда я встречался со своим защитником четыре раза, в общей сложности не более пяти часов.
По моим подсчётам, обвинение потратило на подготовку своего дела с лишком тысячу часов моего времени.
Равновесие выходило не слишком справедливое.
Знать, что родные в Москве — так близко и так наглухо от меня отрезаны, — было тяжко. В ночь перед своим тридцать первым днём рождения я почти не спал.
Глава седьмая
Ослеплённого вспышками и телевизионными софитами, меня, придерживая под руки с обеих сторон, ввели на деревянную скамью подсудимых.
Только тогда я смог разглядеть, куда попал.
Барбара Пауэрс прилетела в Москву на процесс, август 1960 года.
Это был не зал суда, а огромный театр. Вдоль всех четырёх стен шли высокие белые колонны. Между ними и с потолка свисало больше полусотни люстр, и все горели в полную силу.
Главные действующие лица, включая меня, помещались в одном конце зала, на возвышении. Гринёв сидел за столом перед скамьёй подсудимых. Напротив, на таком же месте, возвышался Руденко в мундире, похожем на форму трамвайного кондуктора. В середине, на помосте, — трое судей, все в военном. Над ними на стене красовался исполинский государственный герб с большими золотыми серпом и молотом посредине.
Публики, заполнившей остальной зал и несколько ярусов, было около тысячи человек.
Гринёв меня об этом не предупредил. Всё равно что судиться в Карнеги-холле!
Мальчишкой в школе я страдал от боязни сцены. Как я ни старался этого скрыть, теперь я отчаянно робел. Накануне мне выдали двубортный синий костюм в тонкую полоску — и опять на несколько размеров больше. Уютнее мне от этого не стало.
Я напряжённо искал глазами своих, но в толпе так и не нашёл.
Ко мне обращался председательствующий. Процесс будет вестись по-русски с одновременным переводом через наушники на английский, французский, немецкий и испанский. Нет ли у меня возражений против переводчиков? Я ответил, что нет.
В скамью подсудимых была вделана лавка. Заметив, что все остальные сидят, сел и я.
— Подсудимый, — заметил председательствующий, — вы обязаны вставать, когда суд к вам обращается.
Пока я приходил в себя после выговора, судья спросил мою фамилию, гражданство, дату и место рождения, семейное положение, род занятий и получал ли я копию обвинительного заключения.
Затем представили четырёх свидетелей. Я узнал в них тех, кто помог мне, когда я приземлился в поле. Следом вышли с десяток «экспертов». Никого из них я прежде не видел.
Пауэрс перед судом в Москве, август 1960 года.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вы вправе также заявить отвод экспертам.
Я помедлил с ответом. Не имея понятия ни кто они, ни какова их квалификация, ни о чём они будут свидетельствовать, — как я могу заявлять им отвод? Это дело моего защитника. Но Гринёв молчал.
ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Возражений не имею.
Затем секретарь суда полностью огласил обвинительное заключение. Вслух оно звучало ещё большим пропагандистским ударом.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вы прослушали оглашение обвинительного заключения. Понятно ли вам предъявленное обвинение? Вы поняли?
ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да.
Слишком хорошо понял. Это был не суд, а представление. И участвовать в нём я не хотел.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, признаёте ли вы себя виновным в предъявленном обвинении?
ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, признаю.
Затем судья объявил двадцатиминутный перерыв. Когда меня выводили, я заметил Барбару, махавшую мне из ложи в глубине зала, и впервые увидел своих. Ни отец, ни мать никогда прежде не выезжали за пределы Соединённых Штатов. Они выглядели такими одинокими, такими чужими в этой чужой стране, что у меня перехватило горло.
Перерыву я был рад. Мне не хотелось, чтобы тысяча человек увидела слёзы у меня на глазах.
На процессе присутствуют сотни иностранных корреспондентов, восторженно сообщил в перерыве переводчик. Интерес так велик, сказал он, что многих пришлось развернуть от дверей. Телевизионщики снимают всё заседание — чтобы показать по советскому телевидению и в кинотеатрах.