О. Воспользоваться этой иглой или нет — решал в общем-то я сам.
В. Но иглу с ядом вам дали?
О. Да.
В. Они хотели, чтобы вы взорвали самолёт, покончили с собой и уничтожили все следы?
О. Нет, покончить с собой мне не велели.
В. Но иглу дали, чтобы вы покончили с собой?
О. Если бы меня пытали.
В. Вам говорили, что в Советском Союзе применяют пытки?
О. Не помню, чтобы говорили, но я этого ждал.
В. Вас пытали?
О. Нет.
В. Как обращались с вами на следствии?
О. Обращались очень хорошо.
По сравнению с тем, чего я ожидал, это была чистая правда.
Затем установили, что показанный мне в Парке Горького U-2 — та самая машина, на которой я вылетел из Пешавара, хотя, как я заметил, и не совсем в прежнем виде. Отсюда Руденко вернулся назад во времени — к подробностям моего контракта с ЦРУ: жалованью и обязанностям.
О. Мне сказали, что главной моей обязанностью будут полёты вдоль советской границы и сбор радиолокационных и радиосведений. Сказали также, что, возможно, будут и другие обязанности.
В. Контракт вы подписали?
О. Да.
В. Кто подписал его от имени Центрального разведывательного управления?
Наконец-то!
О. Точно не помню, но это был некий мистер Коллинз. Кажется, он подписывал при мне, но подписывали и другие.
«Коллинз» его не подписывал. Но иного способа ввернуть его «имя» я до сих пор не нашёл.
Затем Руденко пробовал добиться от меня признания, что, подписывая контракт, я знал о будущих пролётах. Не преуспев, он перешёл к Инджирлику и отряду 10-10. И снова попытка сделать всё дело военным:
В. Каковы были назначение и задачи отряда, куда был направлен подсудимый?
О. В общем — сбор сведений вдоль границ Советского Союза. Мы также вели метеорологическую разведку и определяли радиоактивность.
В. Кто непосредственно возглавлял отряд 10-10?
О. Непосредственно отрядом 10-10 руководил военный командир, а кому подчинялся он, я не знал.
Обломки U-2, выставленные для обозрения в Парке Горького, Москва, май 1960 года.
В. Но это был военный командир?
О. Командир отряда был военным.
В. Понятно.
О. Но основную часть отряда составляли штатские.
Уточнение Руденко не понравилось.
Кто бывал на базе из приезжих? — спросил он. Я повторил фамилии, названные на следствии.
В. Стало быть, кардинал Спеллман интересовался военными базами?
О. Я бы сказал, что его интересовали военнослужащие, а не базы.
В. Стал бы кардинал Спеллман благословлять людей, занятых шпионскими операциями?
О. Он был видным церковным деятелем. Думаю, для него важно не столько то, что человек делает, сколько то, что он есть.
После долгой череды вопросов, установивших, что удостоверение НАСА у меня было, а к самому ведомству я никакого отношения не имел, председательствующий объявил: «Объявляется перерыв до дневного заседания».
Из зала меня отвели в удобно обставленную комнату ожидания. Там был диван, и я мог прилечь, если захочу. А на обед подали первые свежие фрукты, какие я видел с приезда в Россию, — бананы и кусок арбуза.
Рядом с моим креслом лежал журнал «Новое время». Выходивший в Москве по-английски, он явно подражал американскому «Тайму». Я листал его в надежде выудить какие-нибудь вести с воли, когда один из охранников через переводчика велел мне его отложить.
— Почему? — спросил я.
— Потому, — объяснил он, — что читать за едой вредно для пищеварения.
Ирония этой заботы вызвала у меня первый за день смех.
Но лишь на мгновение. Уныние моё только росло. Первое заседание началось в десять утра и тянулось почти четыре часа, и бо́льшую часть их я простоял перед судом. Душевное напряжение было сильнее, чем когда-либо с самого пленения. Несколько раз я был готов закричать: я виновен! Приговорите меня к смерти и кончайте этот балаган!
Показательного процесса я не ожидал. В известном смысле мои ответы даже не имели значения. Я присутствовал здесь как символ. И этим символом пользовались, чтобы опозорить Соединённые Штаты, чтобы судить их заочно перед лицом мирового мнения. Участвовать в этом я не хотел. Мне хотелось прекратить суд, покончить с ним.
Когда после обеда меня вывели на воздух, случай представился.
Я сидел на скамье на солнце, охранники рядом и позади, а прямо перед нами лежала пустая стоянка, а за ней — открытая улица.
Впервые с самого пленения передо мной была возможность бежать.
Чем дольше я сидел, тем заманчивее казалась эта мысль. С моих легкоатлетических лет в колледже прошло немало времени, но, глядя на своих раскормленных мускулами охранников, я знал, что убегу от них.