Полное содействие следствию.
И снова — чистосердечное раскаяние.
В. Каково теперь ваше отношение к работе в ЦРУ и понимаете ли вы, какую опасность нёс этот полёт?
О. Теперь я понимаю куда больше, чем прежде. Сперва я колебался, продлевать ли контракт. Подписывать не хотелось. Будь у меня другая работа, я отказался бы подписывать — теперь, когда мне известны некоторые обстоятельства моего полёта, хотя, разумеется, далеко не все. Но, как я сказал несколько минут назад, я глубоко сожалею, что имел к этому отношение.
ЗАЩИТНИК ГРИНЁВ: На сегодня вопросов больше не имею.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Заседание откладывается до десяти часов утра завтра, восемнадцатого августа.
Как слаженная пара, мой так называемый «защитник» и судья устроили так, чтобы этот вопрос стал последним. Теперь заголовки о первом дне процесса могли выглядеть так: ПАУЭРС «ГЛУБОКО СОЖАЛЕЕТ» ОБ УЧАСТИИ В ШПИОНСКОМ ПОЛЁТЕ.
Глава восьмая
Перед закрытием первого дня суда я передал через Гринёва весточки родным. Барбаре — что жду не дождусь конца процесса, чтобы её увидеть. Родителей поблагодарил за подарок ко дню рождения, за платки; подтрунил над отцом из-за щегольского галстука-бабочки — впервые видел его в таком; и попросил, чтобы мать на второй день не приходила, а осталась в гостинице и отдохнула.
Когда наутро меня ввели на скамью подсудимых, я заметил, что её нет. Хоть я сам об этом и просил, это меня встревожило: а вдруг ей и вправду плохо, а мне не сказали. Но потом я увидел на её месте сестру Джессику. Я и не знал, что она тоже приехала в Москву. Раз она здесь, значит, с матерью всё в порядке: иначе Джессика была бы при ней. А её присутствие, я знал, сильно облегчит родителям это испытание: она умела так поддразнивать, что им становилось легче.
Разделавшись с этими тревогами, надо было сосредоточиться на собственной участи.
Заседание началось ровно в десять утра. Гринёв задал ещё с полдюжины вопросов и передал меня Руденко для повторного допроса.
На этот раз сомнений, чего он добивается, не было.
В. Взлетев 1 мая из Пешавара, над какими странами вы прошли?
О. Над частью Пакистана, над небольшой частью Афганистана — какой именно, не знаю, — и над Советским Союзом.
В. Иными словами, вы нарушили воздушное пространство Афганистана?
О. Если власти разрешения не давали, то нарушил.
В. Никто из афганских властей вам разрешения не давал?
О. Лично мне — не давал.
В. А ваше начальство ничего об этом не говорило?
О. Нет.
В. Стало быть, вы нарушили суверенитет нейтрального государства Афганистан?
О. Если разрешения моему отряду не давали, то да.
В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты вдоль границ Советского Союза?
О. Понятия не имею.
И снова от Гринёва ни единого возражения, хотя такие показания были для меня убийственны.
На следствии я считал, что упоминать полёты вдоль границы безопасно. Полагая, что в них нет ничего противозаконного, я даже напирал на них, чтобы отвлечь внимание от версии об одном-единственном пролёте. Теперь я понял, что это была ошибка. Если разрешения у стран, над которыми мы шли, не спрашивали, эти полёты тоже незаконны. А раз так, я не «оступившийся впервые», а человек, за которым числится целый ряд прежних «преступлений».
Разговор, последовавший сразу за этим, был до того нелеп, что зал засмеялся. Но для дела Руденко он был важен.
В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты с вторжением в пределы советской территории?
О. Полагаю, что нет.
В. Полагаете. Может быть, скажете что-нибудь определённее?
О. Если бы такое разрешение и было получено, это касалось бы вышестоящих инстанций, и я бы о нём ничего не знал.
В. Будь такое разрешение, вы, очевидно, не стояли бы сегодня на скамье подсудимых.
О. Оттого я и полагаю, что разрешения у нас не было.
Руденко снова установил мою высоту в шестьдесят восемь тысяч футов и спросил: — Именно на этой высоте вас сбила советская ракета?
О. Именно на этой высоте меня чем-то сбило.
В. Вы говорите, вас сбило чем-то?
О. Я понятия не имел, чем именно. Я этого не видел.
В. Но на этой высоте?
О. Да.
Огласили донесение некоего майора Воронова, который, как было сказано, командовал ракетным расчётом. Согласно донесению, «когда самолёт вошёл в зону поражения на высоте свыше двадцати тысяч метров, была пущена одна ракета, и её разрыв уничтожил цель».
Насчёт моей рации мы с Руденко сыграли вничью: он твердил, что я не воспользовался ею из страха обнаружить себя, я — что из-за малой дальности.