Как уже говорилось, стартовая позиция — космодром Тюратам — главной целью именно этого пролёта не была, а попала в маршрут потому, что я и так проходил рядом. На следствии я на ней настаивал в надежде — и, кажется, не напрасной, — что русские сосредоточатся на ней, а не на наших главных целях.
В. Подсудимый, сознавали ли вы, что, вторгаясь в воздушное пространство Советского Союза, вы нарушаете суверенитет СССР?
О. Да, сознавал.
В. Почему же согласились?
О. Мне было приказано.
В. Как вы считаете теперь: вы оказали своей стране хорошую услугу или дурную?
О. Я бы сказал — очень дурную.
В. Не приходило ли вам в голову, что, нарушая советские границы, вы можете сорвать встречу в верхах?
О. Когда я получал задание, о встрече в верхах я думал меньше всего. Я об этом не думал.
В. А приходило ли вам в голову, что такой полёт может вызвать военный конфликт?
О. Об этом следовало думать тем, кто меня посылал. Моё дело было выполнять приказ. Не думаю, что принимать такие решения входило в мои обязанности.
В. Сожалеете ли вы о том, что совершили этот полёт?
Гринёв предупредил меня, что вопрос прозвучит. Я ждал его от него или от Руденко, но не от председательствующего. Если у меня и оставались сомнения, что они работают заодно, теперь их не стало.
О. Да, очень.
Я не добавил, что сожалею лишь оттого, что полёт не удался.
Теперь настал черёд другого судьи — генерал-майора авиации Александра И. Захарова. Как и следовало ожидать, его вопросы касались моей лётной подготовки, подробностей задания 1 мая, приборов и тому подобного. Кроме вопроса о «грейнджере», где мне удалось ясно сказать, что он рассчитан на ракеты «воздух — воздух», подвохов в них не было. Зато их хватало в вопросах генерал-майора артиллерии Дмитрия З. Воробьёва, последовавших дальше. Воробьёв пытался вынудить меня признать, что специальная аппаратура мне знакома, но не преуспел.
Любопытно было, как вопросы подгонялись один к другому. Чего не спросил Руденко, добавляли Гринёв или кто-нибудь из судей.
Наконец мне позволили сесть. Считая вчерашний день, я простоял перед судом почти шесть часов.
Донельзя неловкие в костюмах и галстуках и явно робевшие перед такой огромной аудиторией, четверо мужчин из совхоза (позже награждённых за геройство) изложили подробности моего «пленения».
Чего-то в их показаниях недоставало, но только когда договорил последний, я понял чего. Никто из четверых не упомянул второй парашют, который мы тогда видели.
Почему?
Тогда я решил, что парашют как-то связан с ракетой. Теперь я начал догадываться, что, кроме U-2, Советы, возможно, сбили и один из собственных самолётов.
Тем самым «первым выстрелом».
На вопрос, есть ли у меня к ним вопросы, я сказал: «Я хочу поблагодарить всех этих людей за помощь, которую они мне тогда оказали. Впервые у меня есть возможность сказать им спасибо. И я рад её высказать».
Поскольку «добровольная сдача» была одним из смягчающих обстоятельств, мне хотелось твёрдо установить, что сопротивления при задержании я не оказывал и никакой злобы к ним не питаю.
Настал черёд «экспертов». Работали они комиссиями: каждой группе достался для изучения свой кусок доказательств.
Первая группа, изучив разные документы, найденные при мне и в самолёте, заключила, что «лётчик Фрэнсис Пауэрс принадлежит к Военно-воздушным силам Соединённых Штатов Америки».
Гринёв не возразил. Впрочем, ждать этого от него я уже перестал. Суд, похоже, принял их вывод за факт.
Следующей группе поручили осмотреть обломки и определить, были ли на машине опознавательные знаки. Они заключили, что их не было и никогда не бывало.
Я-то знал, как обстоит дело. Получив возможность спросить их представителя, я поинтересовался, могли ли знаки быть нанесены поверх краски, а потом сняты. Он такую возможность признал, но председательствующий ясно дал понять, что принимает первоначальное заключение. Настаивать, я понял, бесполезно.
Другие свидетели, долго изучавшие специальную аппаратуру — фотоаппараты, отснятую плёнку, радиоприёмные устройства, магнитные регистраторы и прочее, — заключили, что она служила разведке и что целью полёта был шпионаж.
После этого объявили перерыв на обед. На сей раз охрана обступила меня плотно. Видимо, они почуяли, что я готов рвануть, и решили второго случая мне не давать.