Мир против войны. СССР против США и Фрэнсиса Гэри Пауэрса.
«Пауэрс стал штатным лётчиком, готовым на любое преступление ради интересов американской военщины, состоящей на службе монополистического капитала… Здесь перед нами звериная человеконенавистническая мораль господина Даллеса и компании, которая ради жёлтого дьявола — доллара — ни во что не ставит человеческую жизнь… Если бы задания, полученные Пауэрсом, не носили преступного характера, хозяева не снабдили бы его смертоносной иглой…»
В начале речи Руденко было всего две неожиданности. Первая — что в мае президент Эйзенхауэр дал заверения, «что шпионские полёты американских самолётов в советском воздушном пространстве будут прекращены».
Но тут же Руденко заклеймил Эйзенхауэра за то, что тот от своего слова отступил.
Так прекратились пролёты или нет?
Была и ещё одна короткая и дразнящая обмолвка. Проследив историю с U-2, Руденко заявил: «Волна возмущения прокатилась по всему миру, когда стало известно о новых вероломных действиях правителей Соединённых Штатов, пославших 1 июля 1960 года военный разведывательный бомбардировщик RB-47 в преступный провокационный полёт на Советский Союз».
Это объясняло, почему вскоре после 1 июля меня снова расспрашивали о полётах RB-47. Очевидно, случился ещё один «инцидент» — но насколько серьёзный? Подробностей Руденко не дал.
«Подсудимый Пауэрс, за преступления которого американская разведка платила столь щедро, — не рядовой шпион, а особо и тщательно подготовленный преступник… Таково подлинное лицо подсудимого Пауэрса. И если бы его хозяева попытались развязать новую мировую войну, именно такие Пауэрсы, выращенные и вскормленные ими в условиях так называемого свободного мира, первыми готовы были бы сбросить атомные и водородные бомбы на мирную землю, как это сделали подобные Пауэрсы, сбросив первые атомные бомбы на мирных жителей беззащитных Хиросимы и Нагасаки…»
Стало быть, и в этом виноват был я.
Слушая его, я тосковал сердцем, сознавая, что отчасти сам дал ему возможность разразиться этой тирадой. И всё же, пока он продолжал — а он перевалил уже за два часа, — не просто излагая обвинение, но раздувая, преувеличивая, перевирая и доводя до нелепости, бешено крича об «американских агрессорах» — «новоиспечённых подражателях Гитлера», — я начал подумывать: не хватил ли он через край, не доведёт ли советскую пропаганду до таких крайностей, что она обернётся против них самих?
Вдруг в зале стало тихо. Руденко подходил к концу.
«Близок час, когда преступник услышит приговор суда.
Пусть ваш приговор послужит строгим предостережением всем, кто проводит агрессивную политику, преступно попирает общепризнанные нормы международного права и суверенитет государств, кто объявляет государственной политикой холодную войну и шпионаж. Пусть этот приговор послужит строгим предостережением и всем прочим Пауэрсам, которые по приказу своих хозяев попытались бы подорвать дело мира, посягнуть на честь, достоинство и неприкосновенность великого Советского Союза.
Товарищи судьи, всецело поддерживая государственное обвинение против Пауэрса, в соответствии со статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“, я имею все основания просить суд применить к подсудимому исключительную меру наказания…»
Я был прав. Из меня решили сделать назидание.
«Но, учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого Пауэрса перед советским судом в совершённом им преступлении, я не настаиваю на смертном приговоре и прошу суд приговорить подсудимого к пятнадцати годам лишения свободы».
Первым чувством было ликование. Будто я задыхался — и вдруг смог вздохнуть глубоко и полно. Меня не расстреляют!
Я поискал глазами родных. В их ложе что-то происходило, но за вспышками и толпой репортёров я не мог разглядеть что. Услышав приговор, отец вскочил и гневно крикнул: «Дайте мне пятнадцать лет здесь — да я лучше на смерть пойду!»
Председательствующий объявил тридцатиминутный перерыв.
В перерыве Гринёв снова пробовал уговорить меня изменить последнее слово. Я даже не стал ему отвечать.
После перерыва Гринёв приступил к защитительной речи.
Сперва я решил, что ослышался.
«Не скрою от вас, в исключительно трудном, необычайно сложном положении оказался защитник по этому делу.