В самом деле, подсудимый Пауэрс обвиняется в тяжком преступлении — вторжении в воздушное пространство Советского Союза с целью сбора шпионских сведений и воздушного фотографирования промышленных и оборонных объектов, а также сбора иных разведывательных данных…
Конституция Советского Союза, которая независимо от тяжести преступления обеспечивает каждому обвиняемому право на защиту, делает нашим гражданским и профессиональным долгом помогать осуществлять это право тем подсудимым, которые им пользуются…»
Он оправдывался за то, что вынужден меня защищать!
Но и этим он не ограничился. Далее он заметил, что «защита не оспаривает ни фактов предъявленного Пауэрсу обвинения, ни оценки преступления, данной государственным обвинителем».
Пауэрс виновен в предъявленном, подчеркнул он. И тут впервые стало ясно, в чём будет состоять его защита: «Я буду прав, если скажу, что дело Пауэрса имеет международное значение, поскольку рядом с Пауэрсом, одним из исполнителей вероломного и агрессивного акта против Советского Союза, здесь, на скамье подсудимых, незримо должны сидеть его хозяева — Центральное разведывательное управление во главе с Алленом Даллесом, американская военщина, а с ними и все те зловещие агрессивные силы, что рвутся развязать новую мировую войну».
Пауэрс, сказал он, «лишь пешка»; хотя он и «непосредственный исполнитель, он не главный виновник».
Раз я отказался клеймить Соединённые Штаты, Гринёв делал это за меня.
Я едва сдерживал омерзение. В одном я твёрдо решился: когда процесс кончится, любым способом дать понять, что я к этому непричастен.
Смягчающие обстоятельства, утверждал он, налицо: бедность семьи Пауэрса; «массовая безработица в Соединённых Штатах»; Пауэрса, «как и всякого американца, приучили поклоняться всемогущему доллару»; «под влиянием этой морали Пауэрс жил в убеждении, что деньги не пахнут…».
Между оправданиями шли новые обличения: «Правящие монополистические круги Соединённых Штатов не могли примириться с существованием социалистической страны, где общественный строй основан на началах социальной справедливости, на любви и уважении к человеческому достоинству».
Гринёв изо всех сил старался перещеголять Руденко. Казалось, всякий раз, защитив меня, он должен отыграть назад и заново доказать, что лишь исполняет свою обязанность, а сердцем и сочувствием он на стороне обвинения.
К смягчающим обстоятельствам, которые мы обсуждали, он добавил и другие: Пауэрс ещё молод, ему только что исполнился тридцать один год; подписывая контракт с Центральным разведывательным управлением, он не знал подлинной цели поставленной перед ним задачи; отравленный ложью американской печати, он был введён в заблуждение относительно СССР.
Исходя из этих соображений, Гринёв просил суд «смягчить ему наказание» и «применить к Пауэрсу более мягкую меру наказания, чем та, которой требует государственный обвинитель».
«Ваш приговор, — заключил он, — прибавит ещё один пример к многочисленным свидетельствам гуманности советского суда и резко оттенит отношение к человеку со стороны хозяев Пауэрса — Центрального разведывательного управления, правящих реакционных сил Соединённых Штатов, которые послали его на верную смерть и хотели его смерти».
Гринёв закончил. Оставались только моё последнее слово и приговор.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам предоставляется последнее слово.
Я встал лицом к судьям. Свет телекамер бил так, что я с трудом разбирал написанное. Но мы столько раз проходили этот текст, что слова я помнил. Иные были мне поперёк горла; иные шли от сердца. Оставалось надеяться, что, читая их, американцы сумеют отличить одни от других.
«Вы выслушали все доказательства по делу, и вам решать, каким будет моё наказание.
Я сознаю, что совершил тяжкое преступление, и сознаю, что должен понести за него наказание.
Я прошу суд взвесить все доказательства и принять во внимание не только то, что я совершил преступление, но и обстоятельства, которые меня к этому привели.
Прошу суд принять во внимание и то, что никакие секретные сведения по назначению не попали.
Всё оказалось в руках советских властей.
Я понимаю, что русские люди считают меня врагом. Это мне понятно, но я хотел бы подчеркнуть, что не питаю и никогда не питал никакой вражды к русскому народу.
Я прошу суд судить меня не как врага, а как человека, который не является личным врагом русского народа, которому никогда не предъявлялось обвинений ни в одном суде и который глубоко раскаивается и искренне сожалеет о содеянном.