«Вместе с тем, — продолжал судья, — взвесив все обстоятельства данного дела в их совокупности, принимая во внимание чистосердечное признание Пауэрсом своей вины и его чистосердечное раскаяние, исходя из начал социалистического гуманизма и руководствуясь статьями 319 и 320 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила:
Фрэнсиса Гэри Пауэрса на основании статьи 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“ — к десяти годам лишения свободы…»
Остального я не расслышал. Я искал глазами родных, но в суматохе не нашёл. По всему залу люди вставали и аплодировали. Оттого ли, что приговор показался им достаточно суровым, или оттого, что по-человечески мягким, — я не знал.
С той минуты, как Руденко сказал, что не просит смертной казни, я ждал все пятнадцать лет.
И лишь когда меня выводили из зала, приговор дошёл до меня во всей своей тяжести.
Десять долгих лет!
Когда меня ввели, мать, отец, сестра Джессика, Барбара и её мать были уже в комнате. Я не сдержался. Увидев их, я разрыдался. Плакали и они все.
Надежды на свидание наедине оказались чересчур радужными. Кроме четверых охранников, двух переводчиков и врача, первые несколько минут в комнате было ещё с полдюжины советских фотографов.
Посреди комнаты накрыли стол — бутерброды, икра, свежие фрукты, лимонад, чай. Никто из нас к нему не притронулся. Мы просто смотрели друг на друга. Три с половиной месяца мы ждали этой минуты, боясь, что её не будет, и всё копили, что сказать. А когда она настала, всё разом забылось. Наступало долгое молчание, а потом все начинали говорить разом. Я и не подозревал, до чего мне не хватало южного выговора, — пока не услышал сразу пять.
Разговор шёл больше о пустяках, но пустяков-то мне и недоставало. Семейные новости. Приветы от сестёр, племянников, племянниц. Отчёт о том, как наша собака Эк обживается в Милледжвилле. Решения — продавать ли машину, снимать дом или покупать, везти ли мебель из Турции.
Тут я узнал и остаток приговора, которого не расслышал в зале: «Десять лет лишения свободы, из них первые три года — в тюрьме». Это означало, объяснил один из переводчиков, что через три года тюрьмы меня могут отправить в исправительно-трудовой лагерь куда-нибудь в глухой угол России. С разрешения властей жена могла бы поселиться поблизости и приезжать на свидания. Существовала, как сказал отцу один из американских адвокатов, и возможность попроситься в лагерь, отбыв половину тюремного срока, то есть через полтора года. А срок шёл с момента пленения, значит, три с половиной месяца я уже отсидел. И, разумеется, оставались другие пути. Родные обращались и к председателю Брежневу, и к премьеру Хрущёву. Они пытались попасть к премьеру, но тот отдыхал на Чёрном море, хотя его дочь Елена на процессе была.
Мы хватались за крупицы надежды, скрытые в приговоре, и держались за них как за драгоценность. Но слова «десять лет» висели над комнатой.
Мы пытались строить планы, но слишком многое было неизвестно. Барбара хотела остаться в Москве, может быть, устроиться на работу в американское посольство. Я был против. Не было никакой уверенности, что ей позволят меня навещать, а меня вскоре переведут в постоянную тюрьму где-то за Москвой; куда и когда, мне не сказали.
Узнал я и ещё одну новость. Первого июля русские сбили RB-47 где-то над Баренцевым морем. Советы утверждали, что он нарушил их границу; Соединённые Штаты — что нет. Командир погиб; двое уцелевших членов экипажа — капитаны Фримен Б. Олмстед и Джон Р. Маккоун — находились у русских. Будут ли их судить, пока не сообщалось.
Ни того ни другого я не знал. Но знал, каково им.
Мать привезла мне Новый Завет. Один из охранников его забрал: надо, объяснил переводчик, проверить. Барбара привезла дневник, о котором я просил в одном из писем. Его тоже забрали. Я гадал, боятся ли мои тюремщики скрытых посланий или же полагают, что мои собственные родные пытаются пронести мне яд.
Заметив, что я без часов, отец предложил свои. Нет, сказал я: их, скорее всего, не позволят оставить, а если и позволят, я стану только следить за временем.
Мать тревожилась, что я похудел. Я тревожился за их здоровье. На всех был виден след страшного напряжения, а на Барбаре особенно. Лицо у неё сильно опухло — будто она много плакала или, о чём и думать было противно, много пила.
Разлад между Барбарой и моими родителями был очевиден, хотя причина оставалась загадкой. Я твёрдо решил: если позволят увидеться ещё раз — переводчик говорил, что это возможно, — постараться, чтобы свидания были порознь.